ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ясырь 1 Ник Тарасов Переговоры завершены. Цели достигнуты. Впереди путь домой. Чем он закончится? Удастся ли довести все в целости? Ник Тарасов Ясырь Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай уже был готов и ждал мен

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Просторное помещение с земляным полом, где уже стояли, пофыркивая, наши ослики и мул хозяина.

Пахло здесь густо, тепло и животно. Навозом, сеном, пареным овсом.

Лукьян брезгливо сморщил нос, устраиваясь на охапке соломы, но я лишь глубоко вздохнул, устраиваясь поудобнее у стены. После галерной клоаки, где под ногами хлюпала человеческая дрянь, запах конского навоза казался мне ароматом дорогих духов. Он напоминал об остроге. О конюшне, где стоял мой Гнедой. О степи. О нормальной, мужской работе, а не о рабском унижении.

Странно устроена человеческая память: стоит почуять знакомый дух, и картинки прошлого встают перед глазами так ярко, что хоть рукой трогай.

Мехмед о чём-то переговаривался с хозяином постоялого двора у входа. Лукьян насторожил уши, вытянул шею.

— Чего там? — спросил я шёпотом, когда хозяин ушёл, звякнув ключами.

— О делах толкуют, — прошептал толмач, придвигаясь ближе. — Мехмед жалуется, что год сухой был, но сейчас дожди пошли вовремя. Говорит: «Лоза силу взяла, ягода наливается. Рук не хватает, чтобы собрать, пока не погнило».

— Лоза? — переспросил я. — Виноград, значит?

— Ага. Всё так.

Я откинулся затылком на каменную кладку. Значит, точно виноградники. Отлично.

Во-первых, это работа под открытым небом. Не нора, не штрек, не трюм. Солнце, воздух. Можно дышать, можно смотреть по сторонам. Во-вторых, сезонная работа. Сейчас сбор, давильня — значит, будут кормить, чтобы мы ноги таскали. А зимой? Зимой работы меньше.

— Виноград — это хорошо, — сказал я задумчиво. — Там, где лоза, там горы. Там холмы. Значит, местность пересечённая. Не голая степь, где тебя за версту видно.

— Только бежать-то куда, есаул? — тоскливо вздохнул Лукьян. — Мы ж от моря ушли. Вглубь идём. В самое нутро басурманское.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Спи. Завтра ноги снова бить.

Второй день пути стал испытанием на прочность. Тропа вилась вдоль горной реки, бурлящей в ущелье. Вода в ней была такая прозрачная, что казалось, её и нет вовсе — только камни на дне дрожат.

Спуск к воде был пологим, и Мехмед разрешил привал у самого берега.

«Разрешил»… Как же мерзко это звучит. Словно мы не люди, а скот, которому позволили что-то там сделать. Но так оно и было. И от этого внутри что-то тихо скрипело и ломалось…

Я упал на колени, опустил лицо в ледяной поток. Вода обожгла кожу, свела зубы, но я пил и пил, чувствуя, как она вливается в меня, вымывая остатки морской соли, дорожную пыль и горечь расставания. Это была живая вода. И живительная.

Вдоль тропы то и дело попадались дикие деревья. Груши-дички, мелкие, жёсткие, как дробь. Яблони с кислыми, вяжущими плодами.

Мехмед не запрещал рвать. Я срывал всё, до чего мог дотянуться.