— Каждый куст должен пить.
Работа оказалась простой по сути и убийственной по исполнению.
Нужно было спуститься к ручью (метров двести вниз по каменистой тропе), набрать воды в глиняный кувшин с узким горлом, взвалить его на плечо и переть обратно наверх.
Я поднял кувшин. Пустой он весил килограмма три-четыре. Полный — под пятнадцать, не меньше.
— Ну, Семён, хотел фитнес — получай, — пробормотал я, закидывая ношу на плечо.
Первые две ходки дались легко. Мышцы, разбуженные на галере, работали исправно. Но всё же гребля — это однообразная тяга спиной и руками. Здесь же включилось всё тело. Ноги скользили по осыпи, приходилось балансировать, чтобы не навернуться и, чего доброго, не разбить ценную тару. Спина ныла от перекоса, плечо, на котором лежал кувшин, начало натирать уже через полчаса.
Солнце встало над горой и тут же принялось за дело. К полудню рубаха прилипла к телу, став второй кожей. Пот заливал глаза едкой солью.
Подъём. Полив. Спуск.
— Адская круговерть, — выдохнул Лукьян, проходя мимо меня на тропе. Лицо у него было багровым, дыхание с хрипом вырывалось из груди. — Сдохну я тут, есаул. Сердце лопнет.
— Не лопнет, — ободрил я его, перехватывая кувшин поудобнее. — Дыши носом, выдыхай ртом. Не суетись. Иди в своём темпе.
Я старался не гнать. Набрал ритм и держал его, превратившись в машину. Шаг, вдох. Шаг, выдох. Мысли отключились. Осталась только тропа, камни под ногами и бульканье воды в кувшине.
Я рассматривал местные лозы. Крепкие, узловатые. Видно, что ухоженные. Ни одного лишнего побега, всё подрезано грамотно. Мехмед и правда знал своё дело. Здешняя земля, каменистая и бедная на вид, для винограда была самым лакомым куском. Корни уходили глубоко, вытягивая всё то полезное, что могла дать эта земля, отчего вино потом получалось терпким и насыщенным.
К вечеру, когда солнце наконец заползло за хребет, я не чувствовал ног. Икры горели так, будто с них сняли кожу. Плечо, на котором я таскал кувшины, опухло и пульсировало.
Но странное дело — я не чувствовал той чёрной, беспросветной тоски, что на галере. Там работа была бессмысленной, ведущей в никуда. Здесь я видел результат. Влажная земля у корней. Живые растения. Это была созидательная работа, пусть и рабская. Мой внутренний прагматик кивнул, одобряя.
Дни потянулись чередой, похожие один на другой, как ягоды в грозди.
Полив сменялся прополкой. Нам выдали короткие мотыги и отправили рыхлить почву между рядами. Это было легче физически, но нуднее. Нужно было ползать на коленях или стоять согнувшись в три погибели, выдирая каждый, даже самый мелкий сорняк.
— Земля должна быть чистой, как совесть праведника, — любил повторять Никос, прохаживаясь вдоль рядов.
Тело постепенно привыкало. Боль в мышцах стала фоновой, привычной.






