— Елена Сергеевна, — начал мой начальник, — Вадим Витальевич, утверждает, что позавчера вела себя крайне непрофессионально, когда ты обрабатывала его рану.
Баринов громко фыркнул и подался вперёд, глядя на меня с откровенным презрением.
— Непрофессионально — это ещё мягко сказано! — возмущённо воскликнул он. — Эта девица грубила мне с первой минуты. Руки у неё как крюки, всё делала через силу, чуть вену мне не порвала. Я попросил быть аккуратнее, а она чуть ли не в лицо мне накричала. Полное отсутствие уважения к пациенту! А ещё и характер мерзкий — такая, знаете, феминистка-агрессорша.
Я сидела и чувствовала, как внутри меня всё закипало. Слова Баринова звучали так уверенно, так убедительно, что даже Борис Михайлович слегка поморщился, явно не зная, кому верить.
Баринов сидел на кушетке без рубашки и откровенно пялился на мою грудь, пока я обрабатывала ему рану.
— Ну что, красотка, — промурлыкал он тогда сальной улыбкой, — у тебя такие пышные формы… Может, после смены поедем ко мне? Я хорошо плачу. Расслабишься, забудешь про эту нищету и свои уколы.
Я промолчала, продолжая аккуратно накладывать швы.
Он не унимался. Внезапно положил здоровую руку мне на бедро и сильно сжал.
— Да ладно тебе ломаться. С такой-то грудью и задницей грех работать за копейки. Я бы тебя взял на содержание. Будешь моей личной медсестрой. И зарплата, и подарки… Только будь поласковее.
Я резко сбросила его руку.
— Уберите руки. Я здесь работаю.
— Ого! — рассмеялся он. — Толстая, а туда же — принципы держит. Да на тебя нормальный мужик и не посмотрит, а ты ещё кочевряжишься. Руки кривые, характер отвратный… Таким только в этой дыре и работать.
— То есть вы признаёте, что вы — не нормальный?
На секунду в перевязочной повисла тишина. Баринов опешил, потом его лицо исказилось от злости.
— Что ты сказала, стерва?!
Я ничего не ответила. Просто продолжила накладывать швы: ровно и аккуратно, как всегда, потому что это моя работа, и делать её плохо я не собиралась даже для него. Когда дошло до обработки, я взяла тампон, щедро пропитала антисептиком и сразу приложила к ране. Бринов зашипел и дёрнулся.
— Больно? — спросила я участливо. — Это нормально, рана глубокая. Потерпите.
Потом настала очередь фиксирующей повязки.
— Туговато, — поморщился он.
— Так лучше держит, — пояснила я профессиональным тоном. — Чтобы не сползала.
Всё было строго по инструкции. Просто минимум анестезии, максимум антисептика и повязка, которую он будет чувствовать каждый раз, когда попробует пошевелить рукой.
Когда я закончила, Баринов смотрел на меня уже без всякой похоти, только со злостью и раздражением.
Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний в кабинет главврача. Баринов всё так же сидел напротив, размахивая руками и кипя от возмущения.






