Он закурил третью сигарету. Без четверти одиннадцать («
Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно вас не слышала
…»). Электрические часы на дальней стене, предоставленные кооперативом, показывали время; порой из комнатушки по соседству, где синьорина Мария Торри держала включенным радиоприемник, несся тонкий скрипичный звук. Маленький японский транзистор, будь то на ее столе, в ее сумке или на коленях, никогда не выключался, даже во время совещаний, и у Дориго не хватало смелости наложить на него вето. Он и сам не отказался бы от такого. Он даже купил один на черном рынке, маленький карманный приемник, за десять тысяч лир – в магазинах в центре города они продавались за двадцать четыре, двадцать пять тысяч, – но всего через пару дней Джорджина выманила его. Не то чтобы Джорджина его очень возбуждала, но они знали друг друга давно; он столкнулся с ней под аркадами Корсо, а из кармана его пальто доносился один из тех маленьких венских вальсов, какие он терпеть не мог, но из-за чистой лени не смог выключить, и она сказала: «О, дай посмотреть, какой милый, ты мне его подаришь?» В конце концов, что ему этот маленький радиоприемник?
Он закурил четвертую сигарету. Есть кое-какие делишки, их бы закончить… Да, правда, желания никакого нет. В любом случае спешить некуда. Если подбить все к субботе, будет замечательно, а сегодня еще только вторник. Когда в нем просыпался аппетит к плотским утехам, работа становилась сущей мукой. Дориго был мужчина не из легковозбудимых, не какой-то там тестостероновый альфонс; но время от времени, внезапно, без какой-либо очевидной причины, его воображение начинало работать… и тогда весь поток его мыслей уходил в известном направлении.
Как только свидание было назначено, все его тело начинало томительно
ждать
; это было болезненно, но в то же время восхитительно – трудно объяснить почему. Из тела изливалась горячая энергия – будто кровь из жертвы на алтаре; каждый его орган чувствовал этот
выброс
и стремился откликнуться сообразно возможностям. Заряд огромной силы пробуждался в нем – причем отнюдь не животный, не слепой; напротив, очень поэтичный, полный темных изысканных непристойностей.
В такие моменты Дориго заходил так далеко, что забывал о своем собственном лице – его он всегда ненавидел, всегда считал отвратительным, – и обманывал себя, полагая, что он может быть даже привлекательным.
В то же время ожидание женщины (
«Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно не слышала…»
) отнимало у него всю уверенность в себе, которой у него было не занимать в работе. В присутствии женщины он больше не был почти знаменитым художником, известным во всем мире, умным сценографом, объектом всеохватной зависти и не менее всеохватного обожания.






