Собрать под одно крыло рассыпанный по чужим империям народ. Войти в историю не осторожным приказчиком, сберёгшим лавку, а тем, кто вернул нации величие, отнятое у неё четверть века назад, под Севром, когда Османов делили, как тушу. Не президент усечённой республики — вождь возрождённого Турана. Об этом можно было не говорить вслух. Об этом можно было даже не думать связными словами. Это входило в него помимо слов, тёплой волной, снизу, из-под той самой холодной осторожности, что была ему бронёй всю жизнь, — и броня, впервые за долгие годы, дала трещину, и в трещину эту, как вода, просачивалась мечта.
Он знал, умом он всё ещё знал, что это опасно. Что немец не бескорыстен и, натравив турка на русского, заплатит турком, как платил уже столькими. Что русский, даже увязший, страшен, и лучше бы не будить в нём той тёмной, всесокрушающей силы, которую он спускает с цепи, когда его тронут за живое. Что осторожность, которой он служил всю жизнь, не могла же вдруг взять и оказаться неправа именно теперь, на старости лет. Умом он всё это знал.
Но окна такие отворяются раз в столетие. А ему было уже за шестьдесят, и другого столетия у него не будет.
В дверь постучали, и вошёл тот, кого он сам вызвал, хотя теперь, когда тот встал на пороге, паша уже жалел, что вызвал: генерал Эркилет умел говорить вслух ровно то, что паше хотелось бы не думать про себя. Отставной, грузный, с тяжёлым татарским лицом и глазами, в которых горело то, что паша в других гасил всю жизнь, — Эркилет был из горячих, из тех, кого он ещё этой весной пересажал бы за одни разговоры. Но Эркилет был и умён, и на фронте бывал, и немцев видел вблизи, не по сводкам, — он ездил к ним, ходил по занятому Крыму, сидел за одним столом с их генералами и вернулся с той верой, которая заражает.
— Ты хотел знать, что там, — сказал Эркилет без предисловий, потому что знал, что паша не любит предисловий. — Я скажу, что там. Там всё кончено для русского на юге, вот что там. Немец стоит, где хочет, и идёт, куда хочет. Англичанина нет. Русский держится из последнего, а последнего у него немного. Я эту войну читаю по сводкам каждый день, паша, немецким и нашим, и вижу одно: русский ещё идёт вперёд, но идёт из последних жил. Так идёт борец, который вложил всё в один бросок и сам уже пуст, — толкает противника по привычке, а обопрись на него пальцем, и он сядет. Он выдохся в собственном наступлении. Другого такого часа не будет. — Он подошёл к карте, к той самой, старой, и положил на неё широкую ладонь, накрыв ею разом и Кавказ, и Каспий. — А вот здесь, под этой моей рукой, паша, живут наши. Наши, слышишь? Не турки Стамбула, а те, кого от нас оторвали, кого держат в русском ярме сто лет. Азербайджанец. Туркмен. Татарин. Они ждут. Они всю жизнь ждут, что кто-то придёт и снимет ярмо. И некому прийти, кроме нас.






