ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Солнце мёртвых Роман Смирнов Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Пробуждение 13. Солнце мёртвых. Глава 1 Босфор Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся — от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, — на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём све

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Рука не дрожала — рука у него не дрожала никогда, ни под Сакарьей под огнём, ни на переговорах, где решалась судьба республики, — но эта рука вдруг сделалась чужой, будто перо в ней весило пуд и не желало идти вниз. Он усмехнулся про себя этой заминке. Столько раз он высмеивал в других нерешительность в последнюю секунду, а вот теперь сам стоял с занесённым пером и медлил, как барышня перед прорубью.

Всё было решено. Разум его сдался — не Эркилету, нет, а той тёплой волне, что поднималась снизу и звалась мечтой; сдался ещё час назад, когда он подошёл к столу. Оставалось движение руки, короткое, в один росчерк, — и застывшие у кавказской границы дивизии сдвинутся, пойдут за перевалы, на восток, к нефти, к братьям, к тому простору, что лежал на старых картах и звал его всю жизнь. Один росчерк. А перо не шло.

«Ещё минуту, — сказал он себе. — Осторожный человек имеет право на последнюю минуту. Не малодушие это, а привычка мерить семь раз. Дай себе минуту, старик, погляди на воду, а потом подпишешь».

Он и правда положил перо — не насовсем, а так, поперёк чернильницы, — и отошёл к окну, оттягивая, зная, что оттягивает, и находя в этом странное горькое удовольствие, какое находит человек, отсрочивающий сладкое и страшное разом. За стеклом лежал его Босфор, чёрный, в редких огнях, и была та тихая, стеклянная предночь, когда город уже засыпает, а спать ещё не лёг.

И в эту тишину вошёл вой.

Он поднялся откуда-то снизу, от воды, от портовых кварталов, — низкий, тягучий, набирающий высоту вой сирены, и к нему через несколько секунд подтянулся второй, дальше, и третий, ещё дальше, и вот уже весь город выл на разные голоса тем тоскливым, механическим воем, что был Исмет-паше знаком и ненавистен. Воздушная тревога.

Он поморщился — не испугался, а именно поморщился, с досадой, как морщатся на комара, зазвеневшего над ухом в минуту, когда думаешь важное. Опять. Опять эти учения, эта суета, этот испуг на пустом месте. С тех пор как он ввязался в войну — по-своему, осторожно, одной пядью границы, — противовоздушные его начальники словно с цепи сорвались: чуть что, чуть покажется им точка в небе или почудится гул, и давай выть на весь Стамбул, будить людей, гонять расчёты. Дуют на воду, обжёгшись на молоке, которого и не было. Сколько раз уже так выли — и всё впустую, всё учебная тревога, ложный испуг, ничего. Он даже думал отдать приказ, чтоб зря не тревожили город, да руки не доходили.

Он глянул вниз, на город, ожидая увидеть панику, — и не увидел паники. Город тревоге не верил, как не верил ей и он.