ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Солнце мёртвых Роман Смирнов Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Пробуждение 13. Солнце мёртвых. Глава 1 Босфор Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся — от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, — на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём све

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Солнце мёртвых

Роман Смирнов

Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним.

Пробуждение 13. Солнце мёртвых.

Глава 1

Босфор

Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся — от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, — на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём свете принадлежала ему, туркам, и никому больше.

Он был человек осторожный. Всю жизнь, сколько он себя помнил на высоте власти, его называли осторожным, и в устах одних это звучало похвалой, в устах других — попрёком, но сам он ни тем, ни другим не смущался, потому что знал цену этому слову лучше всех. Осторожность спасла страну. Пока Европа горела с края до края, пока великие державы одна за другой ложились под гусеницы или под бомбы, его Турция стояла целая, не тронутая, торгуя хромом с обеими сторонами, продавая нейтралитет тому, кто дороже даст, и не платя за это ни единой турецкой жизнью. Он вёл страну по лезвию, как канатоходец ведёт себя над пропастью, — не глядя вниз, не спеша, чувствуя малейшее колебание каната подошвами. И довёл. Другие расплатились городами и флотами, а он не расплатился ничем. Это была его тихая гордость, которую он не высказывал вслух даже приближённым, потому что осторожный человек и гордость свою держит в тайне.

Но в этот вечер что-то в нём было не так, и он сам это чувствовал, стоя у стекла.

Всё качнулось за последний год, качнулось так, как он и вообразить не мог. Немец, которого он всю войну считал сильным, но смертным, оказался не просто сильным — оказался хозяином. Тот, новый, холодный немец, что сел в Берлине вместо бесноватого, перешагнул пролив пошире Босфора, ступил на английский берег, выжег британский флот, как выжигают осиное гнездо, и Британия — та самая Британия, столетиями пугавшая полмира своими дредноутами, — сидела теперь тихо, зализывая ожоги, и заискивала, и озиралась. А русский, огромный русский медведь, на которого он привык оглядываться с востока с почтительным страхом, — русский увяз.