ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Солнце мёртвых Роман Смирнов Есть черта, за которой война перестаёт быть войной. До этого утра её ещё можно было считать в дивизиях, в эшелонах, в тоннах угля. Полководцы двигали армии, дипломаты торговали союзами, осторожные вожди мелких держав примерялись, к кому пристать. А потом над одним городом на берегу тёплого моря небо сделалось ярче солнца и всё, что считалось прежде, обесценилось в одну беззвучную секунду. Мир ещё не знает слова для того, что случилось. Но он уже никогда не будет прежним. Пробуждение 13. Солнце мёртвых. Глава 1 Босфор Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся — от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, — на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём све

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он так и не понял, что высматривал. Постоял, вглядываясь, ничего не высмотрел и уже почти отвернулся — почти успокоился, почти убедил себя, что вздор, что нервы, что пора вернуться к столу и наконец подписать, — как вдруг ему сделалось досадно на себя за эту слабость, и он решил: подпишу немедля, вот сейчас, не сходя с места, чтоб не мучиться больше. Он повернулся к столу. Протянул руку к перу, лежавшему поперёк чернильницы. Взял его. Обмакнул. Поднёс к бумаге, к тому месту внизу, где полагалось лечь имени.

И в это мгновение ночь кончилась.

Не рассвело — рассвет приходит с края неба, медленно, снизу. А это пришло сразу, отовсюду. Мир, за долю секунды до того лежавший в синих декабрьских сумерках, вдруг залился светом — но не тем светом, что бывает от солнца, от молнии, от пожара, ни от чего, что Исмет-паша видел за свои шестьдесят с лишним лет. Это был свет, которому не было имени. Белый до того, что белым его назвать было мало. Он ударил в стёкла, и стёкла не отразили его, а как будто пропали, и вместе с ними пропали и тени — всё в кабинете, карты на стенах, бумага под пером, рука с пером, разом сделалось плоским и белым, будто из вещей вынули их тёмную сторону, ту, которой они прислоняются к миру.

Паша не успел ни испугаться, ни понять. Тело оказалось быстрее разума: он вскинул руку к глазам — и сквозь ладонь, сквозь кожу и кости, увидел собственные пальцы насквозь, тёмными жилками внутри розового, как видят на просвет у лампы, только не было тут никакой лампы. Всю жизнь он всему искал имя и меру. Этому он не успевал дать ни имени, ни меры, и последним, что смутно шевельнулось в нём, было даже не «что это», а просто детское, беспомощное: так нельзя, так не бывает.

И ещё он успел почувствовать тепло. Странное, мгновенное, пришедшее вместе со светом и раньше всякого звука, — не жар огня, что лижет и подбирается, а разом, всей кожей лица, тепло, как если бы дверцу исполинской печи распахнули в дюйме от него. Кожа щёк, лба, тыльной стороны поднятой руки ощутила это тепло за то же ничтожное мгновение, что и свет, и рассудок не вмещал такого: тепло пришло не по воздуху, не потоком, а как свет, — мгновенно, отовсюду, сверху.

И была тишина. Вот что было страшнее всего, чего рассудок не вмещал: такой свет, такое тепло — а тишина, полная, ватная, ни грома, ни треска, будто мир на один вдох онемел. Свет и жар уже были здесь, а голос их где-то запаздывал, ещё не дошёл, и в этот немой, залитый белым провал Исмет-паша, осторожный человек, всю жизнь чувствовавший беду загодя, подошвами, спиной, — успел не понять даже, а лишь ощутить одним оголённым нервом, что беда, которую он на этот раз не почувствовал, уже случилась, что он опоздал, впервые и непоправимо, и что перо так и осталось не донесённым до бумаги.