ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Америка славит Лайла Лаваллета, посулившего вырвать страну из клещей экономического шантажа. Лишь немногим удается разглядеть под этой личиной авантюриста, поставившего США на грань краха. Римо Уильямс и Чиун, призванные охранять мошенника, сталкиваются с единственным человеком на Земле, которого не в силах уничтожить Дестроер. Это... отец Римо Уильямса! Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир Узы крови Пролог Чиун, правящий Мастер Синанджу, почтенный глава древнего рода наемных убийц-ассасинов, служившего властителям мира с древних времен, недоуменно вздохнул: – Ничего не понимаю! – Я не сомневался: рано или поздно ты придешь к моему образу мыслей, сказал Римо Уильямс, его ученик и последователь. – Молчи, белый! Что за манера все на свете обращать в шутку! – А я не шучу. – Поговорим в другой раз, когда ты сумеешь вести себя как подобает и держать свой бестолковый язык за зубами. «Как угодно», хотел было сказать Римо, но, сообразив, что, сделай он так, жизнь его станет сущим несчастьем, а выслушать Чиуна все равно придется, склонил голову: – Прости, папочка. Что именно ты не понимаешь? – Так-то лучше, – сказал Чиун. – А не понимаю я, что за чепуха с этими канцерами. – С чем? – С канцерами. Ведь канцер – это болезнь? – Да. И весьма опасная – рак. – Но если рак так ужасен, почему все стремятся приобщиться к нему? – Не встречал никого, кому хотелось бы заполучить рак, – сказал Римо. – Я сам видел. Или ты думаешь, я совсем глупец? Люди собираются в толпы, чтобы иметь канцер! Много раз видел. Своими собственными глазами. – Ну теперь уже я ничего не понимаю! – воскликнул Римо. – Собственными, – настойчиво повторил Чиун. – По телевизору. Ради канцеров прерывают даже регулярные передачи, и все эти длинноволосые и неряшливые люди поют, танцуют и кричат: «Канцер для фермеров!», «Канцер для шахтеров!» Некоторое время Римо обдумывал услышанное. Чиун длинными ногтями выбивал дробь по натертому

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сгорит на взлете, спросили ее, там что же, подложена бомба? Нет?

Тогда откуда же ей известно, что самолет разобьется, едва оторвавшись от земли?

– У меня было видение, – опрометчиво призналась Мария, сама понимая, что этого говорить не стоит.

– Ах, вот как, – сказали в аэропорту. – Тогда спасибо, что позвонили, – и повесили трубку.

Заливаясь слезами, Мария вернулась к машине. Лучше бы мне солгать, думала она, насочинять небылиц, только б они поверили и отменили взлет. Например, что я – террористка и требую выкупа.

Она вывела машину из пробки, направилась к дому и проехала всего несколько кварталов, когда заметила в окно «хонды» самый обычный на вид самолет.

Задрав нос, он поднимался в воздух – тяжело, медленно, с бликами солнца на остроконечных крыльях. На мгновение ей показалось, что все обойдется. И тут он рухнул. Мария зажмурилась, изо всех сил стиснула руль, надеясь ничего не услышать. Тщетно – где-то вблизи парка раздался глухой взрыв, похожий на отдаленный раскат грома.

В этот день погибли 128 пассажиров. Но Марии среди них не было.

Способность к предвидению открылась у нее еще в детстве. Она умела, например, не снимая трубки, угадывать, кто звонит. С годами Дар креп, но вплоть до выпускного класса школы Мария не принимала его всерьез.

Тогда, на занятиях по изобразительному искусству, мистер Зенкович дал всему классу задание лепить из глины. Мария обнаружила, что разминать ее в руках, влажную, серую, податливую, доставляет успокоительное удовольствие, и как бы сам собой вылепился бюст неведомого молодого человека с твердыми чертами привлекательного лица, глубоко посаженными глазами и высокими скулами. Все были просто поражены жизнеподобием этой скульптуры, все, включая Марию, которая никогда раньше лепить не пробовала.

Бюст обожгли в муфельной печке, Мария принесла его домой, поставила на книжную полку и думать о нем забыла – до того дня, когда привела домой, чтобы познакомить с родителями, своего жениха. Ее мать первой обратила внимание, как удивительно схож молодой человек с достопамятным бюстом. И прежде чем этот молодой человек стал ей мужем, Мария, не желая вопросов, ответов на которые у нее все равно не было, разбила скульптуру.

Насчет мужа она ошибалась. Он не собирался донимать ее своим любопытством – в той же мере, как не желал отвечать на ее расспросы, связанные с работой, то и дело задерживающей его вне дома. Они жили как чужие, связанные только постелью, и когда терпение Марии иссякло, она поразила свое семейство требованием развода. У них был маленький сын, который остался с отцом, и больше Мария его не видела. А теперь он лежал на маленьком ньюджерсийском кладбище, и только мать приносила цветы на могилу.

Ей было 56. В глазах цвета кленового сиропа светились боль и мудрость.