Вращающееся колесо зарылось в землю. Если подложить два-три плоских камня, то его можно вытащить наружу. А можно взять и маленькие, круглые, вовсе не принципиально, чтобы камни были идеальной формы. Ветер рвал одежду, снега наносило все больше и больше. Меро стал ходить по дороге, ногами выискивая под снегом камни, которые он мог бы сдвинуть, а автомобиль весь дрожал на ветру, обещая движение и спасение. Ветер был очень сильный, у него заболели уши. Шерстяная шапка, черт побери, осталась в старой машине.
— И ясное дело, — продолжала она, — что Тин Хэд пугается, когда не находит этого быка. Он думает, что кто-нибудь, какой-нибудь сосед, с которым они на ножах, а кругом куча таких, пришел и украл тушу. Тин оглядывается вокруг в поисках следов от шин или ног — ничего. Только отпечатки копыт. Он подносит руку к глазам и смотрит вдаль. Ничего — ни на севере, ни на юге, ни на востоке, а вот на западе, там, где горы, Тин Хэд вдруг видит: что-то движется, спотыкаясь, упрямо и медленно. Смахивает на ободранное животное, и что-то мокрое и бесформенное свисает у него со спины. Да, это тот самый пропавший бык, не издающий теперь ни единого звука. И вдруг этот бык останавливается и поворачивает голову. И даже с такого расстояния Тин Хэд видит ободранное мясо у него на голове, и мышцы плеч, и пустой, широко открытый, безъязыкий рот, и красные глаза, смотрящие на него в упор; а из них, словно бы вылетают стрелы бесконечной ненависти. И тут Тин Хэд понимает, что он приговорен, и все его дети, и дети его детей приговорены, и его жена тоже приговорена, и что вся ее голубая посуда будет разбита, и что собака, которая пила кровь, приговорена, и что дом, в котором они жили, будем сметен с лица земли или сожжен, и каждая муха, и каждая мышь в нем тоже. — Наступила тишина, а потом она добавила: — И всё это с ним действительно случилось. Вот так-то.
— Да ну? — переспросил Ролло. — Неужели конец истории?
И все-таки Меро знал, что он на ранчо Баннера, просто чувствовал, да к тому же он знал эту дорогу. Это была не главная дорога на ранчо, а один из боковых въездов, ниже по реке, про который он сперва позабыл. Он нашел под снегом хороший камень, потом еще один и все прикидывал, куда может вести эта дорога; карта ранчо в его памяти теперь была уже не по-старому яркой, а потертой, грязной, словно истоптанной. Ворота, которые Меро помнил, обвалились, заборы качались от старости, а неровности дурного ландшафта превратились в массивные валуны. Скалы упирались в небо, львы рычали, река вырывалась из берегов, и камни падали сверху. За колючей проволокой что-то двигалось.
Меро схватился за ручку дверцы. Она была закрыта. Внутри, в свете лампочек на приборной панели, он видел ключи, поблескивающие в замке зажигания; он оставил их там, чтобы не глушить двигатель.






