— Так что же дальше? — спросил Ролло, растирая каблуком своего сапога конский навоз. — Что же случилось с этим Тином Хэдом, у которого, как ты утверждаешь, была оцинкованная пластинка в черепе?
— Мне рассказывали так, — заявила девчонка. Она протянула свой стакан за добавкой, старик налил ей, и она продолжила.
Меро тогда метался всю ночь: ему снилось не то конское ржание, не то хриплое дыхание, но было это усталое дыхание любви или кровавые хрипы перерезанного горла — он не знал. На следующее утро он проснулся в мокром вонючем свитере, посмотрел в потолок и спросил себя, долго ли это еще будет продолжаться. Он имел в виду, главным образом, коров и погоду, ну и еще парню, конечно, было интересно, что его может ждать за два-три штата отсюда в любом направлении. Много лет спустя, сидя на велотренажере в собственном особняке, Меро понял, что на самом-то деле ему хотелось тогда совсем другого: он хотел иметь собственную женщину, чтобы не воровать недоеденное стариком.
Что ему хотелось знать теперь, когда колеса его автомобиля стремительно летели по залитым гудроном трещинам и выбоинам дороги, а по заднему сиденью каталась траурная фетровая шляпа, так это, увел ли Ролло у старика эту девчонку — надел на нее седло и ускакал навстречу закату?
Автомагистраль, испорченная оранжевыми столбиками, заставлявшими машины двигаться плотными рядами, разрушила все его надежды на то, что поездка окажется приятной. Его «кадиллак», зажатый между полуприцепами с шипящими пневмотормозами, тыкался носом в огромные колеса, а в заднем окне маячил здоровенный грузовик. Мысли у него путались, словно бы гребень, который расчесывал их в голове, наткнулся на колтун. Когда пробка рассосалась, Меро попытался немного разогнаться, но его тут же притормозил патруль. Коп, прыщавый тип с усами и разноцветными глазами, спросил, как его зовут и куда он едет. А Меро даже не смог сразу сообразить, что он тут делает. Коп писал и трогал кончиком языка свои усы.
— На похороны, — вдруг выпалил он. — Я еду на похороны своего брата.
— Не волнуйся, дедуля, а то родным придется хоронить еще и тебя.
— Молчи уж, гнусный хорек! — сказал Меро, разглядывая выписанную плохим почерком квитанцию на штраф, но усатый был уже за милю оттуда: слинял, как когда-то много лет назад слинял с ранчо сам Меро.
Он ехал и смотрел сквозь исцарапанное лобовое стекло. Можно было тогда уйти как-нибудь и повежливее, но ощущение неотложности вдруг охватило его всего, как удар по плечу расходится по всей руке. Меро был уверен, что это женщина с лошадиными ягодицами и Ролло, который не сводил с нее глаз, и старик, который лакал свой «Эверклиэр» и ничего не замечал или делал вид, что ничего не замечает, — это они тогда сработали в нем, как ключ зажигания.






