Она свернулась калачиком на диване, подобрала ноги, руками обхватила голые плечи, словно озябла или хотела спрятаться внутри себя.
Наконец она заговорила, но так тихо, что Харри слышал тиканье мёллеровских часов.
— Мне было четырнадцать. Когда он это делал, я думала, что если сосредоточусь на звездах, то увижу их сквозь крышу.
Харри слушал, как она рассказывала про жаркий летний день в Эстгоре, про игру с Робертом, про злой взгляд Юна, потемневший от ревности. И как дверь уборной открылась и на пороге стоял Юн со складным ножом брата. Насилие и боль затем, когда она лежала там и плакала, а он ушел в дом. И недоумение, что птицы тотчас снова запели.
— Но хуже всего было не само насилие. — От слез голос Мартины звучал глухо, но глаза оставались сухими. — Хуже всего было, что Юн знал. Знал, что я и без угроз буду молчать. Что никогда не проговорюсь. Знал, что я знаю: если даже я предъявлю изорванную одежду и мне поверят, все равно причина и вина останутся под сомнением. Вдобавок речь шла о лояльности. Неужели именно я, дочь командира, втяну наших родителей и всю Армию в катастрофический скандал? И все эти годы, когда я видела Юна, он смотрел на меня, как бы говоря: «Я знаю. Знаю, как ты дрожала от страха, а потом плакала, тихо, чтоб никто не слышал. Я знаю и вижу каждый день твою молчаливую трусость». — Первая слезинка сбежала по ее щеке. — Вот за что я так его ненавижу. Не за то, что он меня изнасиловал, это я бы еще смогла простить. А за то, что он все время показывал мне, что знает.
Харри сходил на кухню, оторвал от рулона бумажное полотенце, вернулся в комнату, сел рядом с Мартиной.
— Не испорти макияж. — Он протянул ей полотенце. — Премьер-министр и все такое.
Она осторожно промокнула глаза.
— Станкич был в Эстгоре, — сказал Харри. — Ты отвезла его туда?
— О чем ты говоришь?
— Он был там.
— С чего ты взял?
— Запах.
— Запах?
Харри кивнул.
— Сладкий, парфюмерный запах. Первый раз я учуял его, когда открыл Станкичу дверь Юновой квартиры. Второй — в Приюте, в его комнате. И третий — когда сегодня утром проснулся в Эстгоре. Запах въелся в шерстяное одеяло. — Он смотрел Мартине прямо в глаза. — Где Станкич, Мартина?
Она встала.
— Думаю, тебе пора идти.
— Сперва ответь.
— Я не обязана отвечать, потому что ничего не сделала.
Мартина была уже у выхода из комнаты, Харри догнал ее, заступил дорогу, взял девушку за плечи:
— Мартина…
— Мне надо успеть на концерт.
— Он убил одного из ближайших моих друзей, Мартина.
Лицо ее было замкнутым, жестким, когда она сказала:
— Наверно, не стоило становиться у него на пути.
Харри опустил руки, будто обжегся.
— Ты не можешь позволить ему вот так просто убить Юна Карлсена. Как насчет прощения? Вроде бы у вас принято прощать?
— Ты веришь, что люди могут измениться, — сказала Мартина. — А я не верю.






