Поэтому если для хозяина важно было иметь у себя произведения художников-земляков, то для хозяйки не менее важно было, чтобы эти картины одобрила Академия художеств. Пять или шесть полотен, развешанные по стенам, отвечали этим двум требованиям. В духе этих полотен была выдержана и мебель, безделушки и все остальное убранство, включая расшитый золотом экран перед английским камином, в котором в зимние дни постоянно пылал огонь.
Горничная принесла чай с сахаром и лимоном.
Канно вытащил из кармана вечерний выпуск газеты и углубился в чтение. Но не успел он пробежать и несколько строк, как резко распахнулась дверь и в комнату стремительно вошла старшая дочь хозяев Тацуэ. Она бросила на ходу: «Привет!» — и стремительно опустилась во второе кресло, обитое белой тканью с мелким темно-синим узором.
— Мне сразу доложили о вашем приходе, Сёдзо-сан 10, но я как раз принимала ванну. Поэтому задержалась.
Судя по наряду, Тацуэ и в самом деле пришла прямо из ванной: против обыкновения она была одета по-японски. Наглухо запахнутое кимоно из фиолетового шелка в широкую поперечную темно-голубую полоску плотно облегало ее гибкую фигуру, обрисовывая стройные крепкие ноги. Короткие завитые волосы, решительность походки и свободные, изящные движения красивых рук делали ее похожей на иностранку в японской одежде, и это придавало ей особую прелесть. Она была всего на два года моложе Сёдзо, но по виду ей никто бы не дал двадцати четырех лет.
Как всегда при встречах с Сёдзо, Тацуэ держалась с напускным безразличием — это уже вошло у нее в привычку. Опустившись в кресло, она схватила со столика газету и стала обмахивать свое свежее, чуть-чуть напудренное лицо.
— Уф, как жарко после ванны!.. Вы ужинали?
— Спасибо. По дороге сюда я поел.
— Да-а?.. За последнее время Сёдзо-сан стал на редкость стеснительным молодым человеком.
— Мне нечего стесняться! —Положив ногу на ногу и обхватив колени руками, Канно рассеянно посматривал на потолок.
— А что вам мешает бывать у нас запросто, как прежде? Неужели на вас повлияли косые взгляды моих папеньки и маменьки? Человек чуть ли не в красные записался— и вдруг такая робость! Непостижимо!—Тацуэ поднялась и с шумом распахнула окно, выходившее в сад. Наступили сумерки, но еще не совсем стемнело. Сад затягивала розовато-лиловая дымка весенних испарений; в комнату вливался запах свежей листвы и влажного мха.
Прислонившись плечом к оконной раме, Тацуэ искоса поглядывала на гостя, и в ее дерзких черных глазах вспыхивали насмешливые искорки.
— А знаете, ведь я вас сегодня видела.
— Да что ты! Где?
— В университете. Вы проходили мимо центрального лектория. С каким-то приятелем. А я в это время шла со стороны пруда.






