Сладковато-горькая жидкость как будто успокаивающе подействовала на
него, и, снова улыбаясь, он спросил:
— А не пригласить ли нам сюда Канно?
— Это идея! Надо позвонить! — обрадовался Ода.
— Позвоните, только не говорите ему, кто здесь. Так будет интереснее,— оживилась Тацуэ. Интриговать было ее страстью.— Номер вы знаете?
— Знаю. Сейчас позвоню,— ответил Ода. Но прежде, чем этот грузный, мешковатый человек успел подняться со стула, легкий, подвижной Кидзу уже прошмыгнул между столиками и был около лестницы. Вскоре он вернулся. На лице его блуждала кисловатая улыбка. Канно не по-> звали к телефону. Полный достоинства голос, какой и полагается иметь слугам в доме виконта, ответил ему в телефонную трубку: господин Канно сегодня с четырех до шести должен заниматься с молодым барином. Если дело не спешное, позвоните попозже.
Тацуэ и Мидзобэ сказали, что они собираются на премьеру, которую ставит сегодня балетмейстер, приятель художника, и у кафе распростились с молодыми людьми.
Не успел еще развеяться запах жасмина, который распространяла вокруг себя Тацуэ, как Ода изрек:
— Да, эти люди умеют жить. Ничего не скажешь!
— В популярных романах художники и писатели чаще всего выводятся как любовники, дамские угодники или прихлебатели и наставники у золотой молодежи.
— А что за птица этот художник?
— Это прежде всего делец. Он хорошо рисует, но еще лучше, кажется, торгует. Для такого пройтись с красивой, аристократического вида девушкой по Гинзе 18, зайти в модное кафе, появиться с ней в театре — это не только приятное и вполне современное времяпрепровождение, но и возможность сбыть еще один из своих опусов. У него, конечно, более приятное занятие, чем у какого-нибудь чиновника, клерка или школьного учителя, обязанных отбывать свои часы...
— Ты еще забыл репетиторов молодых барчуков.
— Тоже верно...— Тут они оба как-то осеклись и сразу замолчали. И тот и другой подумали о Канно.
Окна высоких каменных зданий еще золотились в лучах заката, но на улице уже зажигались первые огни, тускло мерцавшие в бледных, легких, как вуаль, сумерках. Тротуары еще были заполнены людьми, которые обычно фланируют по Гинзе; из универмагов выливались целые потоки женщин со свертками в руках; звенели трамваи, сигналили автомобили. Но в воздухе уже чувствовалось наступление предвечерней тишины, охватывающей Гинзу, когда она замирает на время, перед тем как снова возродиться в загадочном сиянии розовато-фиолетовых неоновых реклам. Улица напоминает тогда змею, меняющую кожу. Движения пресмыкающегося постепенно замедляются, потом оно вдруг застывает на месте, цепенеет, а в следующее мгновение сбрасывает с себя старую кожу и снова движется вперед, но уже в новом наряде.






