ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман «Лабиринт» принадлежит перу старейшей японской писательницы Яэко Ногами (р. 1885 г.). Первое произведение писательницы было опубликовано еще в 1907 году. «Лабиринт» вышел в свет в Перевод с японского С.Г.Гутермана РЕДАКТОРЫ Н.И.НЕМЧИНОВА и Л.И.МИРОНОВА Художник Г.А.Кравцов Художественный редактор В.Я.Быкова Технический редактор Ф.X.Джатпиева Корректоры Р.М.Прицкер, К.И.Иванова Сдано в производство 2/VII 1963 г. Подписано к печати 25/Х 1963 г. Цена 1 р. 92 к. Зак. № 623. Цена 1 р. 67 к. Заказ № 624 ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА Роман «Лабиринт» принадлежит перу старейшей японской писательницы Яэко Ногами (р. 1885 г.). Первое произведение писательницы было опубликовано еще в 1907 году. «Лабиринт» вышел в свет в 1952 году. Это — крупное реалистическое полотно, дающее широкую и яркую картину жизни Японии тридцатых — сороковых годов двадцатого века. События этих бурных лет оставили глубокий след в мировой истории, и к ним, вероятно, еще не раз будут возвращаться писатели разных стран. По широте охвата жизненных явлений и исторических событий, глубине социального и психологического анализа и значительности художественных обобщений «Лабиринт» может быть назван романом-эпопеей. Заглавие романа — «Лабиринт» — символично. В лабиринте непримиримых социальных противоречий запуталось японское буржуазное общество, запуталась правящая верхушка Японии, вступившая на путь военно-политических авантюр, которые привели страну к катастрофе. Из. лабиринта мучительно трудной, полной лишений и страданий жизни ищет выхода и прокладывает дорогу к лучшему будущему трудовой народ Японии. Лабиринт — это сложный мир душевных переживаний, идейных и нравственных исканий прогрессивно настроенной части буржуазной интеллигенции, которая стремится получить ответ на коренные вопросы жизни и определить свое место в борьбе народных масс за переустройство общественных отношений.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сладковато-горькая жидкость как будто успокаивающе подействовала на

него, и, снова улыбаясь, он спросил:

— А не пригласить ли нам сюда Канно?

— Это идея! Надо позвонить! — обрадовался Ода.

— Позвоните, только не говорите ему, кто здесь. Так будет интереснее,— оживилась Тацуэ. Интриговать было ее страстью.— Номер вы знаете?

— Знаю. Сейчас позвоню,— ответил Ода. Но прежде, чем этот грузный, мешковатый человек успел подняться со стула, легкий, подвижной Кидзу уже прошмыгнул между столиками и был около лестницы. Вскоре он вернулся. На лице его блуждала кисловатая улыбка. Канно не по-> звали к телефону. Полный достоинства голос, какой и полагается иметь слугам в доме виконта, ответил ему в телефонную трубку: господин Канно сегодня с четырех до шести должен заниматься с молодым барином. Если дело не спешное, позвоните попозже.

Тацуэ и Мидзобэ сказали, что они собираются на премьеру, которую ставит сегодня балетмейстер, приятель художника, и у кафе распростились с молодыми людьми.

Не успел еще развеяться запах жасмина, который распространяла вокруг себя Тацуэ, как Ода изрек:

— Да, эти люди умеют жить. Ничего не скажешь!

— В популярных романах художники и писатели чаще всего выводятся как любовники, дамские угодники или прихлебатели и наставники у золотой молодежи.

— А что за птица этот художник?

— Это прежде всего делец. Он хорошо рисует, но еще лучше, кажется, торгует. Для такого пройтись с красивой, аристократического вида девушкой по Гинзе 18, зайти в модное кафе, появиться с ней в театре — это не только приятное и вполне современное времяпрепровождение, но и возможность сбыть еще один из своих опусов. У него, конечно, более приятное занятие, чем у какого-нибудь чиновника, клерка или школьного учителя, обязанных отбывать свои часы...

— Ты еще забыл репетиторов молодых барчуков.

— Тоже верно...— Тут они оба как-то осеклись и сразу замолчали. И тот и другой подумали о Канно.

Окна высоких каменных зданий еще золотились в лучах заката, но на улице уже зажигались первые огни, тускло мерцавшие в бледных, легких, как вуаль, сумерках. Тротуары еще были заполнены людьми, которые обычно фланируют по Гинзе; из универмагов выливались целые потоки женщин со свертками в руках; звенели трамваи, сигналили автомобили. Но в воздухе уже чувствовалось наступление предвечерней тишины, охватывающей Гинзу, когда она замирает на время, перед тем как снова возродиться в загадочном сиянии розовато-фиолетовых неоновых реклам. Улица напоминает тогда змею, меняющую кожу. Движения пресмыкающегося постепенно замедляются, потом оно вдруг застывает на месте, цепенеет, а в следующее мгновение сбрасывает с себя старую кожу и снова движется вперед, но уже в новом наряде.