ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Об Антоне Павловиче Чехове написаны сотни книг. Это и серьезные исследования, и подробные биографии. Но, по-видимому, ни одна из них не может быть названа вполне исчерпывающей, ведь заслуги Полина Ребенина Антон Чехов © Ребенина П., 2025 © ООО «Издательство „Вече“», 2025 Введение «Нянька Варька, девочка лет тринадцати…» Эти строки из рассказа Чехова «Варька» до сих пор время от времени всплывают в моей памяти… А ведь прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как я произносила эти слова со сцены… Было тогда и мне самой лет тринадцать. Училась я хорошо и памятью обладала просто феноменальной. Это заметили учителя и поручили мне выучить этот рассказ Чехова наизусть. Понимали, что для меня особого труда это не составит. А потом на каждом концерте, посвященном какой-либо знаменательной дате, будь то школьный литературный вечер или же мероприятие к годовщине революции, неизменно выставляли на сцену меня. И я с выражением произносила чеховскую «Варьку», 3–4 страницы текста проговаривала наизусть. С трепетом душевным читала я этот рассказ, особенно потрясал его трагический конец, когда бедная, измученная Варька, не осознавая того, что делает, душит орущего ребенка и наконец-то спокойно засыпает. Чтение этого рассказа волновало меня и неизменно вызывало сочувствие и энтузиазм в зрительном зале. С той поры Чехов – один из моих самых любимых писателей. Поначалу интересовали меня его детские рассказы – «Ванька», «Каштанка». Однако читать его было так легко и увлекательно, что вскоре перечитала я все его произведения, за исключением пьес. А уже в зрелые годы произошел еще один эпизод, обративший мое внимание на русского классика. В 2001 году, когда я работала врачом в Европе, преподнес мне мой пациент-швед замечательный подарок – билет в стокгольмский театр на пьесу Чехова «Три сестры». Таким образом хотел он выразить свою благодарность за теплое отношение и успешное лечение чле

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мне так и кажетца что ты как приедешь то мне лучше будет». Брат Александр уже начал кое-что печатать в мелких московских журнальчиках. И небольшие деньги на этом зарабатывал. В сравнении с гимназистом Антоном считался уже литератором. Антон стал присылать ему кое-какие шутливые зарисовки. Иногда их печатали. «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправил в „Будильник“ по почте две твоих „остроты“. Остальные слабы. Присылай побольше коротеньких и острых. Длинные бесцветны».

Эти «остроты» не сохранились, и вряд ли Антон жалел об этом. Но вот написал он в Таганроге вещь более серьезную: драму «Безотцовщина». Драму эту послал в Москву Александру, чтобы тот оценил. Александр отнесся к делу ответственно. Прочитал пьесу основательно и написал отзыв строгий и интересный. «В „Безотцовщине“ две сцены обработаны гениально, если хочешь… Но в общем она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь – ты сам это чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим, ты затратил на нее столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь».

Антон старался помочь семье, распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери, – разные банки и кастрюльки. Высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с матерью переписку. Не разумевшая никаких знаков препинания, мать ему писала: «Антоша в кладовой на полке…» и т. д., и он вышучивал ее, что по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось.

В Москве остро встал вопрос об обучения младших Чеховых – Миши и Марии. Миша приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а сестра Маша – в третий. 16 августа начались уже занятия, а дети сидели дома, потому что нечем было платить за их обучение. Требовалось заплатить за каждого по 25 рублей, а достать их не представлялось никакой возможности.

В семье стали поговаривать об отдаче Миши мальчиком в амбар купца Гаврилова, где служил племянник отца, которому нетрудно было составить протекцию. Но это приводило парнишку в ужас. Так велико было его стремление учиться, что он, не сказав никому ни слова, побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там ему отказали в приеме. Тогда он побежал за тридевять земель, на Разгуляй, во 2-ю гимназию: «Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и

интонаций, рассказал ему, в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться.