Мне так и кажетца что ты как приедешь то мне лучше будет». Брат Александр уже начал кое-что печатать в мелких московских журнальчиках. И небольшие деньги на этом зарабатывал. В сравнении с гимназистом Антоном считался уже литератором. Антон стал присылать ему кое-какие шутливые зарисовки. Иногда их печатали. «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправил в „Будильник“ по почте две твоих „остроты“. Остальные слабы. Присылай побольше коротеньких и острых. Длинные бесцветны».
Эти «остроты» не сохранились, и вряд ли Антон жалел об этом. Но вот написал он в Таганроге вещь более серьезную: драму «Безотцовщина». Драму эту послал в Москву Александру, чтобы тот оценил. Александр отнесся к делу ответственно. Прочитал пьесу основательно и написал отзыв строгий и интересный. «В „Безотцовщине“ две сцены обработаны гениально, если хочешь… Но в общем она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь – ты сам это чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим, ты затратил на нее столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь».
Антон старался помочь семье, распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери, – разные банки и кастрюльки. Высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с матерью переписку. Не разумевшая никаких знаков препинания, мать ему писала: «Антоша в кладовой на полке…» и т. д., и он вышучивал ее, что по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось.
В Москве остро встал вопрос об обучения младших Чеховых – Миши и Марии. Миша приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а сестра Маша – в третий. 16 августа начались уже занятия, а дети сидели дома, потому что нечем было платить за их обучение. Требовалось заплатить за каждого по 25 рублей, а достать их не представлялось никакой возможности.
В семье стали поговаривать об отдаче Миши мальчиком в амбар купца Гаврилова, где служил племянник отца, которому нетрудно было составить протекцию. Но это приводило парнишку в ужас. Так велико было его стремление учиться, что он, не сказав никому ни слова, побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там ему отказали в приеме. Тогда он побежал за тридевять земель, на Разгуляй, во 2-ю гимназию: «Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и
интонаций, рассказал ему, в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться.






