Макс Левенталь хмуро поглядел на меня через стол: это было самое несправедливое обвинение, какое я только могла придумать. Лотти, одна из ведущих перинатологов города, всегда протягивала руку помощи женщинам моложе ее, чтобы вытянуть их наверх. И мужчинам тоже.
– А что ты скажешь насчет отца? – быстро сменил тему сын Макса Майкл. – Ты знаешь, кто он? И не собираешься ли ты заставить его платить алименты на детей?
– Хороший вопрос, – заметила Лотти. – Если твоя Пеппи такая же, как те юные мамаши, которые мне часто попадаются, то вряд ли ты получишь много собачьего печенья от отца. Но может быть, его хозяин поможет?
– Сомневаюсь. Отец – черный лабрадор, который живет немного дальше на нашей улице. Но я не могу себе представить, как миссис Фризелл помогает ухаживать за восемью щенками. У нее у самой пять собак, и я понятия не имею, где она берет деньги, чтобы прокормить их.
Миссис Фризелл была одной из тех, кто упрямо сопротивлялся нововведениям на той части Расин-авеню, где я жила. Ей было уже за восемьдесят, и она являла собой именно тот тип старух, который наводил на меня ужас в детстве. Спутанные седые волосы торчали во все стороны из колтуна на голове. И летом и зимой она носила одно и то же одеяние из выцветшей полосатой ткани и бесформенные свитера.
Несмотря на то что ее дом срочно нуждался в покраске, он был еще достаточно крепким. Бетонные ступени крыльца и крышу заменили как раз в тот год, когда я въехала в свою квартиру. С тех пор я ни разу не видела никаких признаков деятельности на ее участке и смутно догадывалась, что где-то у нее есть дети, которые решают наиболее серьезные проблемы. Ее двор, очевидно, не входил в число этих проблем. Никто никогда не подстригал кустов, не поливал летом траву, и миссис Фризелл, казалось, совершенно не заботило, что прохожие бросают к ней во двор пустые банки и пачки из-под сигарет.
Ее двор был больным местом для комитета по благоустройству квартала, или как там называли себя мои стремительно продвигающиеся вверх по социальной лестнице соседи. Точно так же им не нравились и ее собаки.
Единственной породистой собакой был тот самый лабрадор, остальные четыре были различного рода дворняжки всех размеров – от огромной грязновато-белой собаки, копии Бенджи, до существа, которое больше всего напоминало ходячие пушистые серые наушники. Считалось, что животные весь день заперты в доме, за исключением двух раз в день, когда миссис Фризелл выгуливала всю свору на перепутавшихся поводках, но лабрадор, в частности, приходил и уходил когда ему вздумается. Он перепрыгнул четырехфутовую изгородь, чтобы залезть на Пеппи, а возможно, и на других собак, но миссис Фризелл не поверила бы ни одному разъяренному владельцу собаки, который говорил ей об этом.






