ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скальпель Вячеслав Воронов Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами. Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала. Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет. Я всегда знал, что психология — великая вещь. Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями. Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор. За дверью я увидел де

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Воспользовавшись тем же стулом, ощупал деревянный цилиндр карниза и потряс, не совсем понимая для чего, штору. Соображая, где бы я сам спрятал жучки, обшарил кухню, не забыв заглянуть в микроволновку и холодильник. Для очищения совести поползав на карачках в ванной и туалете, неприятно надавив колени о плитку, я снова вернулся в гостиную и застыл посреди комнаты.

Конечно, подумал я, никакой секретной аппаратуры в квартире нет. Они ставят надо мной эксперимент, как на подопытном кролике! «Что за сволочи! Ну, ничего, так просто я им не дамся! Я тебя, падло, с дерьмом смешаю!».

Но как именно выполнить эту страшную угрозу, я не знал. Вся моя злоба, ругательства и наеживания, желание разрешить проблему таким способом не имели смысла. Но что, «черт возьми», имело смысл, что следовало предпринять? Может, стоило обратиться в полицию?

Не успела эта мысль прийти в голову, как я сразу же отверг ее. Что я мог там сказать, в конце концов? Что звонил какой-то псих и требовал, чтобы я спал с собственной женой? Это выглядело просто смешно. Еще более смешным было пойти и сказать, что я давал взятки налоговикам. После этого оставалось только напасть на вооруженных ментов и получить премию Дарвина.

Чувство бессилия парализующей пеленой охватило меня, а за бессилием накрыло отчаяние. Я снова опустился на диван, как на последнюю в жизни опору. Спиной ко мне сидел Руслан и с увлечением, под звериный рев из колонок, истреблял монстров. Что ты мечешься, чего суетишься, вдруг сказал я самому себе. Что, в конце концов, такого он потребовал? Странные разговоры, странные требования, но все, если разобраться, для моей же пользы. Все, что говорил тот, звонивший, было правдой, не совсем, конечно, мне приятной, но правдой, а я рву себе нервы на попытку этого типа исправить мою собственную жизнь. Но все же он залез в душу так бесцеремонно и нагло, как опытный вор в укромный карман — кому такое понравится.

Я сидел на краешке дивана, тело было напряжено, как будто мне предстояло вскочить и бежать без оглядки. По мере того, как ураган мыслей затихал, я расслаблялся. Отклонившись и опершись о спинку, я вытянул ноги и безвольно откинул голову. Словно что-то постороннее повелевало сейчас моей жизнью, потаенное, не связанное с работой мысли, с вечным моим стремлением добиваться всего своими силами, собственным умом, с уверенностью, что мои действия — самые правильные, а суждения — самые верные. Это постороннее велело мне забыть скрипучую логику, отбросить холодные рассуждения с их непримиримостью к инакомыслию. Я видел, что непримиримость могла довести до белого каления.

У меня складывалось впечатление, что теперь мне не надо думать, не надо ничего самому предпринимать.