ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ермак Анатолий Иванов В XIII веке народы Западной Сибири подверглись нашествию с Востока. Более трехсот лет пришельцы жестоко угнетали коренное сибирское население. Трудно представить себе картину беспощадного грабежа татарами местного поселения, вот хотя бы тех же остяков. …С воем скачут мимо горящих чумов и землянок татарские всадники… …Выбрасывает татарин из остяцкого жилища всякую рухлядь — меховую одежду, тряпки, посуду… …Прямо за косы, подхлестывая плетьми, выволакивает наружу одну за другой двух красивых девушек-остячек… …Гонят татары по горящему поселку толпу воющих остяков… Особенно жестоким стало обращение завоевателей с местным населением при хане Едигере и его соправителе Бекбулате. Молодой, почти безбородый еще мурза Баянда осадил пляшущего под ним коня. Сверкая посеребренной кольчугой, закричал: — Пленных привязывать к седлам! Этих девок везти в повозке, — ткнул Баянда плетью в двух красивых молодых остячек, стоящих в воющей толпе сородичей. Захлопали плети. Человеческий вой поднялся еще выше. Несчастным остякам крепко захлестывали запястья рук, концы веревок привязывали к седлам. Девушек-остячек втолкнули в крытую повозку. Вся процессия под вой и плач пленников, громкое щелканье плетей двинулась прочь от горящего селения. Потягивая из кальянов, на атласных подушках возлежали двое — тучный, бородатый, свирепого вида хан Едигер и тощий, с узкой бородкой клинышком, с хитрыми узкими глазами его брат Бекбулат. Мурза Баянда стукнул лбом об ковер: — Любимец аллаха великий хан Едигер! Снова стукнулся об ковер, повернулся к тощему: — Мудрый и славный хан Бекбулат! Вонючие остяки, задолжавшие ханский ясак, пришли просить за то прощение. Провинившиеся дают в ханские наложницы двух самых красивых своих девушек. Тучный Едигер лишь сердито выпустил изо рта облако таба

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Хлебнем нынче, однако, мы зимовой-то службы.

— Не опасайся, Ермак Тимофеевич, до зимы ишо далеко, а Кучумово царство уж рядом! — взмахнул ложкой Заворихин. — Маленько вверх подняться по Чусовой, да по Серебрянке-реке верст с полтораста ишо…

— Маленько! — подал голос Мещеряк.

— За недельку доскребемся, — уверил Заворихин. — Там большие струги придется бросить, а малые на руках перенести в речку Баранчу… Десять верст всего. А та Баранча уже вниз, течет, в Сибирь, в Тагил-реку вливается. А Тагил — в Туру, а Тура в Тобол, а Тобол в Иртыш… И тут тебе и Кучум!

— Тагил — в Туру, Тура — в Тобол… Тьфу ты, язык сломаешь, — бросил ложку Мещеряк. — А сколько всего вниз-то пути?

— Да там-то всего ничего, верст тыщу, с крюком.

— А крюк-то велик ли?

— Да не-е, верст двести, с крючочком.

— Што это все пути в Сибири с крючочком?

— Для точности.

Ермак поправил накинутый на плечи охабень красного сукна, прошел на нос струга, поставил ногу на борт, вглядывается в даль.

Туман, моросит дождь.

Струг тряхнуло. Люди привскочили, и сошедшиеся с обоих берегов кедровые ветки скинули с них шапки.

Казаки попрыгали в стылую воду.

Под днища подсовывали ослопья.

— Сама пойдет, сама пойдет.

— Плотину готовь! — распорядился Ермак…

…И вот парусину, которой с двух сторон перехватили речку за кормой застрявшего струга, едва сдерживают казаки.

Еще мгновение, вода вздулась еще выше, и казаки отпустили парусину. Струг как по маслу прошел мелководье.

Взмокшие казаки махали топорами, рубили просеку в плотной чаще, растаскивали бурелом.

В темной стене зарослей показался просвет. Савка Керкун продрался на опушку, глядя на открывшиеся дали, заорал:

— Просто-ор!

Пропустив под днища малых стругов ременные лямки, казаки тащат их на себе по проделанной просеке, уже спускаясь вниз. Восемьдесят человек слева, столько же справа. Лямки обламывают плечи, ветви деревьев рвут одежду и тело.

— Эт ни Соболев сибирских, ни девок татарских не захочешь, — ворчит Федька Замора.

— Каки те соболя? Отсель хоть бы ноги свои вынести.

— Не-ет, без соболев-зверей я отсель не пойду.

Часть груза со стругов казаки несли на плечах: мешки, ящики, небольшие бочонки.

Нескончаемой вереницей люди выходили из чащи, сгибаясь под грузом, опускались в поросшую травами луговину.

Ноги с трудом раздвигали травяные стебли, сабли колотили по коленкам, струги словно плыли по травяному морю.

И вот уже малые струги покачиваются на воде. Другие большие — пятнадцать стругов в разной степени готовности стоят на берегу речки. Вокруг каждого копошатся люди, стучат топоры.

Рядом на холме построены несколько изб. Вокруг них тоже копошатся люди.

Берег усыпан палатками, шалашами, стоящими меж желтых почти берез и зеленых елей.