ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Беглец Екатерина Стадникова Прятаться и убегать. Убегать и прятаться. Все, чему она научилась. Снова это мерзкое чувство. Удушливый едкий дым лезет в горло, печет ноздри. Нет ничего гаже горелого человечьего мяса. Потрескавшиеся от жара кости. Узнать прежнее лицо можно только по зубам, которые так часто мелькали в ласковой улыбке. Беснующаяся толпа, глумящаяся над останками тех, кто был дорог. Рвущая друг у друга тряпки с золотым шитьем. Алые, страшные, как смерть, факелы. Крики, лязг, рев пламени. Мама, мамочка, за что? Под мостом сыро и темно. Склизкие камни, черная вода, блестящая, как оникс. Самые страшные на свете слова: «Вон они! Держи их!». Плеск. Удары палками, свист стрел. Острая боль. Снова плеск. Руки, сильные руки мужчины в мягких красных перчатках. Неужели нас спасут? Высокая женская фигура в зеленой робе. С кончиков ее пальцев в толпу летят снопы молний. Хорошо бы уметь так. Толпа воет и визжит. Кто-то падает, кто-то пытается укрыться. «Бегите!», – приказывает женщина. Но руки в перчатках не пускают. Жесткие, как сталь, они душат. Сквозь толпу проносятся рыцари. Алые плащи (алые факелы!), обезумевшие кони в мыле скользят по мостовой. Скрежещут подковы. Рука в красной перчатке сжимает кинжал. Женщина кричит. Почему она так кричит?!.. Львиная храбрость – все, что остается, когда ты маленький и слабый. Больно сжать челюсть. Ткань рубашки на твердой, как железо, руке пропиталась соленой невкусной кровью. Удар. Такой сильный, что из глаз брызнули слезы. Еще и еще. Рукояткой кинжала в висок, в лицо. Лезвие скользнуло по лбу. Вместо слез на лице кровь. Горячая и липкая. Своя, не чужая. Земля дрогнула. Короткий полет. Плеск. Течение. Удушье и вонючий, поросший тиной желоб. Сон. Просто сон. Дыхание сбилось. Сердце бешено колотилось в груди. Не было страшного челов

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Да так, чтобы никто не остался внакладе. От его прохладных рук по ее телу пробегали волны дрожи. Сбитая простыня уползла на пол.

– Назови себя, – участливо предложил Навен незнакомке.

– Рина! – выкрикнула она и, тяжело дыша, повалилась ему на грудь.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. По полу разлился золотой свет. На пороге стояла высокая дама со строгим, но прекрасным лицом. На ее лебяжьей шее красовалась кружевная бархотка, украшенная россыпью сапфиров, таких же ледяных, как ее глаза.

– Брысь, – приказала она, и Рина на трясущихся ногах, спотыкаясь, поспешила покинуть спальню.

Навен хотел подняться, обернувшись простыней, но мадам не позволила. Она плавно подплыла ближе, шелестя складками длинного платья, которому позавидовала бы и покойная императрица.

– Я просила их не беспокоить тебя, – с притворной невинностью произнесла она, подсаживаясь в изголовье.

– Меня и не побеспокоили. – Навен лег на бок, положив голову на роскошную ткань подола. – Вы пришли справиться о моем состоянии, или у вас ко мне дело?

– Маленький който, – мурлыкнула мадам глубоким грудным голосом. – У сплетен быстрые ноги. Сколько раз я просила тебя не вмешиваться в дела рыцарей? Нелепо, но мне казалось, мы поняли друг друга. Кровь и предательство – цена их благолепия.

– Не сдержался. – Он поднял взгляд на обращенное к нему лицо.

– Так или иначе, наше сиятельство передает послание, – она потрепала его по волосам, как ласкают любимое дитя. – Ты можешь забрать своего рыцаря из-под стражи в любое время завтра. Но если кто-то из красных псов умрет, вина твоя. Что бы их ни убило. Наше сиятельство также желает видеть тебя лично. Его человек будет ждать в полночь, где обычно.

Навен предполагал нечто подобное. Интриги в исполнении сиятельства выглядели топорно, но за услуги де Вельт платил честно и в срок. Иногда в час безделья многих на Хоринге посещали мысли о том, что было бы если… Если бы императором в свое время стал Андре, а не Луи, при восхождении на трон поименованный Генрихом III.

Конечно, о покойниках не принято говорить дурно, тем более о покойниках коронованных. Но этот Генрих был никудышным правителем. Если бы Андре не вел в бой его армию, империя развалилась бы на части. В мизинце императрицы было больше характера, чем во всем теле ее августейшего супруга. Как и Андре, его брат не смог произвести на свет наследника мужеского пола. А обе дочери – малолетние инфанты Медея и Лилая – погибли в котле восстания.

По сей день плахи империи не просыхали от крови тех, кто был причастен к трагическим событиям. Чернь и знать беззастенчиво трепала зверское убийство императорской семьи и особенно двух девочек. С каждым годом история становилась все страшнее и красочнее. За некоторые же варианты пересказа попадали под топор или в петлю.