— Мы и не то можем выдержать, Анна Алексеевна! Нас закалила суровая армейская жизнь! К счастью, девушки наши не пострадали. Им бы, конечно, пришлось туговато…
— Какой герой этот ваш товарищ Тогойкин!
— Какой же это героизм? Молод и не пострадал. А вот мы, пострадавшие, выдержали потому, что такими нас воспитали. И в этом тоже нет никакого героизма.
Попов усмехнулся и стал откашливаться.
Фокин хотел, по обыкновению, прикрикнуть на него, но, кинув в его сторону злобный взгляд, смолчал и с улыбкой повернулся к врачу:
— Настоящий героизм — это то, что вы добрались до нас, Анна Алексеевна! В вашем возрасте!.. Сквозь тайгу!.. На каких-то оленях!..
— Я привыкла ко всяким переездам, — сухо ответила Анна Алексеевна.
— Человек, не закаленный в армейских условиях, женщина преклонных лет.
— Не знаю, закалилась или нет, но в армейских условиях, как вы изволили выразиться, и я была…
— Да-а?
Разговор на этом прервался.
«И в армии по-разному служат, — думала Анна Алексеевна. — Одни в огне сражений… Другие за всю жизнь выстрела не слышат. Но именно они-то больше всего и говорят о своей армейской закалке…»
Анна Алексеевна встряхнула головой, словно отмахиваясь от своих дум, и повернулась к Кате и Даше.
— Ну, девушки, пойдемте готовить палатку для приема.
«Не предполагал я, что и она могла быть в армии, и потому не совсем то сказал, — раздумывал Фокин. — Когда же она была в армии? Неужели в эту войну? Лет-то ей немало, могла и в гражданскую… Так то детские забавы… А Иванов словно онемел, — видно, не понравился ему мой разговор с врачом…»
— Сержант Попов! — резко сказал Фокин. — Почему ты вмешиваешься в разговор командира? Не знаешь устава?
— Я ведь ни слова не сказал, товарищ капитан.
— Слов ты не говорил, но смеялся!
— А по-моему, никакого разговора-то и не было, — усмехнулся Иванов.
Подойдя к Тогойкину и взяв его за руку, старый Титов зашептал ему:
— Так вот, сынок, выходит, что все правда!
— Что, Иван Дмитриевич?
— Как что? Ты и вправду спустился с Крутой… — Он помолчал, потом спросил: — Ну как, все было хорошо в пути?
— Все! Видел медвежью берлогу.
— Да что ты? — Старик разволновался и опять перешел на шепот: — Это где же, сынок? По какую сторону озера?
— Это ближе сюда… От голого холма, ну, того, на котором одинокая лиственница, километра четыре будет.
— Так близко? — Старик поймал Тогойкина за рукав, притянул его к себе и зашептал ему на ухо: — Эх, были бы у нас пули!..
— Есть у меня немного пуль.
— Каких? Откуда? Где они, сынок?
— Так ведь Прокопий дал мне ружье и патронташ.
— Да ну?.. Ах, да, ты же к Акулине заезжал, она и дала. Смотри-ка, вот какой ты запасливый, сынок!..
— Товарищ Тогойкин! — крикнула Даша, высунувшись из палатки. — Где ты? Иди сюда…
Свободных людей не было.






