Мне, конечно, было до лампочки дальнейшее развитие Мари-Женевьев и как художника, и — особенно — как гражданина! Я нес всю эту ахинею лишь бы не молчать, ну еще и потому, что почувствовал, что уже могу рассчитывать на кое-какой успех, хоть и завоеванный столь необычным способом.
Читать дальше
Мари учащенно задышала и шепнула, прижимаясь ко мне:
— Не волнуйся, тебе не придется за меня краснеть…
Позже, когда мы лежали рядышком в темноте, она нежно провела рукой по моей груди.
— Тебе не кажется, что ты несправедлив к молодежи?
Я молчал, блаженно расслабившись и гордясь собой. Может быть, действительно не стоило проявлять такую взыскательность… Я испытывал прилив великодушия.
— Действительно, переборщил, прости!
— Прощаю! — счастливо кивнула она, затем сладко зевнула, устроилась поудобней у меня на груди и тихонько засопела.
По черепице равномерно и усыпляюще барабанили дождевые капли.
Дождь лил, не переставая, два дня, и мне так и не удалось выбраться на рыбалку.
Я провел это время дома, предаваясь приятной неге. Читал газеты и журналы, смотрел телевизор, перелистал свои наброски к следующей пьесе.
Я был доволен собой — смена жанра и обстановки, действительно, в общих чертах отразилась на мне благотворно…
В начале весны меня охватило какое-то странное состояние отупелого равновесия и покоя, граничавших со скукой и бессмысленным сибаритством. Дни скользили по накатанным рельсам, я мог предсказать ход событий на недели вперед, радости выпадали редко, творческих праздников не было вовсе. И в мою любовь к Мари-Женевьев, и в работу над новой пьесой вкрадчиво вползала рутина… И именно в этот момент на меня свалился неожиданный заказ кинематографии…
Как только я подписал договор, все изменилось как по мановению волшебной палочки. Перед отъездом в Хисар я запасся последними новинками мемуарной и документальной прозы о владайских событиях, перечитал, разумеется, и собственную пьесу. И почувствовал в ней своеобразный нерв, нашел два-три сочных образа. Встретился и с последними оставшимися в живых участниками бунта, провел длинный разговор с одним моим приятелем — историком, специалистом по той эпохе. И все эти старые и новые источники дали толчок творческому процессу — творческой ферментации. Наверное, истерзанное бесплодными усилиями над моей последней пьесой, воображение понеслось на буйных конях раскрепощенности, в голове копились замыслы будущего сценария, диалоги и столкновения между все еще неоформившимися образами героев постоянно занимали мои мысли и чувства.






