– Каролина, это уже второй раз за месяц! Откуда ты только деньги на штрафы берешь!
– Не твое дело, – с трудом выговорила кудряшка.
– У-х-х! Уволю, попомни мои слова! – грозил кулаком директор.
– Может, лучше не дадим ей умереть?! – сказала Амида. – Тащите аптечку! Я врач!
– Как будто в первый раз, – злобно огрызнулся директор. – Я уже вызвал скорую. Каролина, вы же педагог!
– Да всё эта песня, гражданин директор… она как будто про меня, – с грустью раскаивалась кудряшка, сменив дерзость на бессилие. – Это девочка, как она может такое петь? Сколько ей? Пятнадцать?
– Четырнадцать, – сказала Амида, сжимая салфетками запястья кудряшки. – Я думаю, это не ее песня, Беа, все-таки, еще ребенок, пусть и строит из себя спирит-принцессу. Вы будете жить, так что за штраф не беспокойтесь. Гражданин директор, отправили бы вы ее на реабилитацию! Знаете же, суицидники сами не выздоравливают!
– Гражданка родитель, думаете, я могу себе такое позволить?
– Обратитесь в Совет, они пришлют замену!
– Ага. Обязательно. Как они всегда и делают.
– Я бы могла помочь вам. Меня зовут Амида Дорис, слышали может? Я воспитываю Литуса и Беатриче, работаю в Совете.
– Так вы врач или советник?
– Бывший врач. Но с порезом вен справлюсь уж как-нибудь, не переживайте.
Читать дальше
– Я вас знаю, гражданка Дорис. Если мне понадобится окатить шампанским жену нашего премьер-министра, я к вам обращусь, – ответил директор.
Его губы подрагивали, сдерживая изо всех сил самодовольную улыбку, а может быть, и просто от страха. Больше директор ничего не говорил и, неуклюже развернувшись, удалился.
– Вот это дерзкий толстячок, – сказала Амида, приободрив кудряшку. – Будет теперь вспоминать, как послал эту наглую бабу из Совета.
– Саму Амиду Дорис, окатившую шампанским супругу премьера, – добавил я, чем заслужил злобный, кусачий взгляд Амиды.
– Гражданин директор пошел в кабинет переждать эрекцию после своего выступления, – пошутила (наверное) кудряшка-суицидница Каролина, робко улыбнувшись.
Желтый огонек портативного рекомбинатора отражался в мокрой поверхности асфальта парковки. Каролина сидела на каталке, снаружи аэромобиля скорой. Ехать в центр она отказалась, несмотря на уговоры врачей. «Теперь удвоят социального психолога», – подумал я, ощутив что-то вроде болезненной ностальгии. Руки Каролины сжимали полупрозрачный пластиковый сосуд с гемоглобиновым коктейлем шоколадного цвета, будто бы это был термос с какао, а синяя куртка, которую накинули врачи, вполне бы сошла за плед, если бы не светоотражатели. И никакого суицида. Огни мигалки? Да это же просто голограмма с любимой мыльной оперой в окутанной полумраком спальне.
– Поехали домой! – сказал я.






