ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

За чертой Роман Волокитин Как часто силой мысли в краткий час Я жил века и жизнию иной, И о земле позабывал. Не раз, Встревоженный печальною мечтой, Я плакал; но все образы мои, Предметы этой злобы иль любви, Не походили на существ земных. О нет! всё было ад иль небо в них. Михаил Лермонтов На дворе стояло солнечное субботнее утро. Перед тем как отправиться на работу, Сильвия по традиции откопала меня из-под одеяла для традиционного сонного поцелуя. Хлопнула входная дверь, солнечный свет заставлял мозг просыпаться, а я, изо всех сил сопротивляясь бодрости, приказал своей маленькой квартирке затемнить стекло. Приятный, ленивый полумрак как будто нашептывал на ухо: «Валяйся до полудня, а то и дольше», – но не тут-то было. Стоило мне только снова задремать, как в подъезде громыхнуло так, что я выпучил глаза и забился в угол кровати, как кот во время грозы. «Как же все это задолбало!» Снова став нормальным человеком (хоть и с подергивающимся глазом), а не пучком из страхов и инстинктов, я, сбросив на пол одеяло, бурча под нос ругательства, побрел на кухню. На столе меня ждал недопитый стакан теплого виски. Пожав плечами, я осушил его, запил водой из-под крана и, словив расслабончик, отправился в ванную. «Чёртов Гудье со своим дробовиком, чтоб ему пусто было!» – причитал я уже не так ожесточенно, пока десятки тончайших теплых струек щекотали мое лицо. Тридцать семь градусов – примерная температура околоплодных вод. Такой душ меня научили принимать в центе реабилитации «Путь к Истоку». Успокаивает, несмотря на то, что «вы́носила» меня не женщина, а банка в клонариуме. На средних уровнях суицидников было немного, но именно у меня в подъезде поселился один из самых громких. «Гудье подослала ко мне карма, как плату за халтурный подъем из низины, – думал я, пока чистящая таблетк

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Каролина, это уже второй раз за месяц! Откуда ты только деньги на штрафы берешь!

– Не твое дело, – с трудом выговорила кудряшка.

– У-х-х! Уволю, попомни мои слова! – грозил кулаком директор.

– Может, лучше не дадим ей умереть?! – сказала Амида. – Тащите аптечку! Я врач!

– Как будто в первый раз, – злобно огрызнулся директор. – Я уже вызвал скорую. Каролина, вы же педагог!

– Да всё эта песня, гражданин директор… она как будто про меня, – с грустью раскаивалась кудряшка, сменив дерзость на бессилие. – Это девочка, как она может такое петь? Сколько ей? Пятнадцать?

– Четырнадцать, – сказала Амида, сжимая салфетками запястья кудряшки. – Я думаю, это не ее песня, Беа, все-таки, еще ребенок, пусть и строит из себя спирит-принцессу. Вы будете жить, так что за штраф не беспокойтесь. Гражданин директор, отправили бы вы ее на реабилитацию! Знаете же, суицидники сами не выздоравливают!

– Гражданка родитель, думаете, я могу себе такое позволить?

– Обратитесь в Совет, они пришлют замену!

– Ага. Обязательно. Как они всегда и делают.

– Я бы могла помочь вам. Меня зовут Амида Дорис, слышали может? Я воспитываю Литуса и Беатриче, работаю в Совете.

– Так вы врач или советник?

– Бывший врач. Но с порезом вен справлюсь уж как-нибудь, не переживайте.

Читать дальше

– Я вас знаю, гражданка Дорис. Если мне понадобится окатить шампанским жену нашего премьер-министра, я к вам обращусь, – ответил директор.

Его губы подрагивали, сдерживая изо всех сил самодовольную улыбку, а может быть, и просто от страха. Больше директор ничего не говорил и, неуклюже развернувшись, удалился.

– Вот это дерзкий толстячок, – сказала Амида, приободрив кудряшку. – Будет теперь вспоминать, как послал эту наглую бабу из Совета.

– Саму Амиду Дорис, окатившую шампанским супругу премьера, – добавил я, чем заслужил злобный, кусачий взгляд Амиды.

– Гражданин директор пошел в кабинет переждать эрекцию после своего выступления, – пошутила (наверное) кудряшка-суицидница Каролина, робко улыбнувшись.

Желтый огонек портативного рекомбинатора отражался в мокрой поверхности асфальта парковки. Каролина сидела на каталке, снаружи аэромобиля скорой. Ехать в центр она отказалась, несмотря на уговоры врачей. «Теперь удвоят социального психолога», – подумал я, ощутив что-то вроде болезненной ностальгии. Руки Каролины сжимали полупрозрачный пластиковый сосуд с гемоглобиновым коктейлем шоколадного цвета, будто бы это был термос с какао, а синяя куртка, которую накинули врачи, вполне бы сошла за плед, если бы не светоотражатели. И никакого суицида. Огни мигалки? Да это же просто голограмма с любимой мыльной оперой в окутанной полумраком спальне.

– Поехали домой! – сказал я.