ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В тихом кабинете я словно висящий замком заслоняю взгляд сцены, где старик идет по коридору, словно неосознанно. У окна его губы поджимаются в горестной улыбке, а дыхание становится медленным и торопливым. Вокруг лишь рутинные действия и тихий шепот неба — это наш мир, скрытый за закрытыми дверями.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я совершаю еще несколько шагов. И вижу своего сына.

«Юля… Это надо исправить…»

«За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!»

Я сам себе не прощаю. Я сам себя ненавижу. Много за что. И все связанно с Юлей.

Мой сын. Мой сын. Мой сын.

Наш.

Я был один. Потом у меня была Юля. Год у меня не было никого и ничего. В душе лишь кровавая рана оставалась. А сейчас… Нас трое.

Ощущения с ног сшибают.

Если можно повторно умирать, то со мной в тот миг происходит именно это.

Он меньше, чем я себе представлял. Хотя, безусловно, я в принципе не знаю, как должен выглядеть пятимесячный ребенок. Кроме того, он издает странные звуки. Они качают воздух и вибрациями оседают у меня в груди.

Не знаю… Не знаю, смогу ли я к нему когда-нибудь прикоснуться. После того, как неосторожно я обращался с Юлей, есть опаска, что я вновь сделаю все неправильно. Но быть оторванным от них я уже никогда не смогу.

Юля, очевидно, заканчивает переодевать ребенка и, взяв его на руки, прижимает к груди.

— Ты не мог бы выйти? — ее голос звучит резко. — Мне нужно покормить Богдана. Потом, если захочешь, конечно, я тебя позову, и ты сможешь с ним познакомиться… Сейчас он голоден и будет капризничать.

Мелкий, будто разобрав, что речь о нем идет, решается поддержать предложение ревом. Но будь я трижды проклят, не могу не воспользоваться.

— Корми.

Юля с шумом выдыхает.

— Ты же не думаешь, что я стану делать это при тебе?

— Ты же не думаешь, что я собираюсь выходить? — парирую, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Из упрямства оставишь его голодным? А я уж было решил, что ты выросла, мурка, — выдыхаю вовсе не терпеливым тоном. Дожимаю взглядом. — Ты же понимаешь, Юля, что стыд в нашем случае ни хрена неуместен. Не помню, чтобы ты прежде выказывала подобное смущение. Даже в первую ночь.

— Рома…

— Юля.

— Не может всегда быть только так, как хочешь ты!

Я из последних сил глушу вспыхивающие, как сухой хворост, эмоции. Некоторое время молчу, чтобы дать и Юле успокоиться.

— Я знаю. Поверь мне, принцесса, я это год назад понял. Но сейчас ты идешь против нас троих. Так делают трусы, Юля. Будешь дальше упорствовать? Вперед, — развожу руками. — Только я тебе помогать не собираюсь, — вновь делаю небольшую паузу. — Понимаешь же, что все равно вместе будем. Вижу, что понимаешь. Хочешь, чтобы я штурмом брал? Возьму.

— Иди ты к черту, Рома!

— Там я уже был. И даже дальше.

— Ничего не получится!

— Надо, чтоб получилось!"

"Ребенок… Богдан, да. Он начинает плакать громче. А Юля трясет его с таким видом, будто это должно помочь ему чувствовать себя лучше.

— Что ты делаешь?

— В смысле?

— Зачем ты трясешь его?

— Не трясу, а качаю.

— Перестань так делать.

— Ты не можешь указывать мне еще и в этом! О детях ты ничего не знаешь.