ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вместо хруста французской булки — хруст песка на зубах. Вместо золотых погон — на плечах груз ответственности за подчиненных. Вечный поручик, без перспектив на повышение и мирную жизнь. Вечный выбор между злом большим и тем, которое чуточку поменьше. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами? Или — не правое? Или — не будет?
История — альтернативная, мир — параллельный, но…
От автора:
ЭТО НЕ ВОЕННАЯ ПРОЗА. ЭТО ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.
Обложка — Алексей Султанов

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Есть только одно место, где я могу быть уверен в людях на все сто процентов, — ответил я.

Седьмая штурмовая дивизия квартировала на окраине столицы — как раз там, где Центральный проспект превращался в шоссе. Временно исполняющим обязанности ее командира был полковник Бероев. И, завидев меня на контрольно-пропускном пункте, он пришел в ошеломленное состояние души. А когда увидел, кто выпрыгнул из пролетки следом за мной — кажется, начал терять рассудок.

— Поручик, мать твою, это же, мать его…

— Мать его я бы трогать не стал, господин полковник, но в остальном вы абсолютно правы. Соберите людей на плацу?

— Слушаюсь! — вытянулся во фрунт он. А потом опомнился: — Тьфу, ты черт…

Плюнул, и пошел собирать людей.

Дивизия сохранила боеспособность — здесь были собраны обстрелянные, проверенные фронтовые части. Дислокация у столицы в течение последних трех месяцев — как раз после взятия Свальбарда — была своего рода наградой за безупречную службу. Патрули, частые увольнительные, хорошее питание и дополнительное денежное довольствие — солдаты оценили это по достоинству. Я видел на плацу знакомые лица — ребят из своей роты, офицеров из соседних частей. Конечно, наши вернулись со Свальбарда раньше — это на дирижаблях-то… Мерзавец Стеценко помахал мне ручкой и оскалился. Скучал я по нему!

Когда дивизия была построена, на помост поднялся наследник. Он скинул гражданское пальто и шляпу и остался в пехотном мундире и с непокрытой головой. По рядам солдат раздался слитный вздох. Он был очень похож на своего отца и еще больше — на своего деда. Высокий, плечистый, ясноглазый.

— Солдаты! Офицеры! Братья! — прозвенел его голос. — Я — ваш Император! Кто верит в меня — за мной!

И, спрыгнув с помоста, молча пошел к воротам части. Сломав строй, солдаты единым порывом кинулись за ним, и шли, оставив дистанцию примерно в два шага, радостно переговариваясь. Я, растолкав толпу локтями, оказался рядом с ним:

— Куда идем, Ваше Величество?

Он усмехнулся.

— Занимать трон предков, поручик. Делай что должно, и будь что будет, а?

За нашей спиной звонкий голос запел песню. Это был Лемешев — я давно не слышал, как он запевает. Вообще, мало кто пел в Империи песни последние пару лет. Разве что преторианцы.

Забота у нас простая,

Забота наша такая…

Один, два, десять, пятьдесят голосов подхватили:

Жила бы страна родная,

И нету других забот!

Мы шли по центральному проспекту, по загаженной мусором проезжей части, и всё больше людей присоединялись к нам, растревоженные солдатской песней, слушали, что говорили им бойцы, пытались высмотреть Императора и светлели лицом, лишь увидев его каштановую шевелюру и блеск ясных глаз.

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт…

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт.