— Чкаловская, — пробормотал кто-то. — Союз…
Мы зарулили на стоянку. Сквозь иллюминаторы видно подмосковное небо, серое, влажное, затянутое тучами. Трава по краям полосы была ярко-зелёной. После Ближнего Востока выглядит как другая планета.
На фоне технических ангаров стояли старые автобусы ЛАЗ, молчаливые РАФы, несколько фигур в повседневной оливковой форме и офицерских фуражках — слишком немногочисленные, чтобы называться встречающими.
— Ну… вот и всё, — сказал кто-то.
Никто не аплодировал. Только кто-то в хвосте прошептал:
— Дом…
Рампа зашипела, начала опускаться. В салоне запахло влажным воздухом, наполненным керосином, выхлопными газами и дождём.
Я едва не зажмурился от наплыва прохлады. Воздух здесь был другим — негорячим и пыльным, как в Сирии, а свежим, влажным, родным. Он пах мокрым бетоном и весенней землёй. Я глубоко втянул его в лёгкие и только тогда понял, насколько отвык от простого ощущения — дышать без гари и песка.
Мы молча встали. Кто-то хромал, кто-то поправлял повязку. Ордена и медали были уже убраны в карманы, коробки затянуты резинками.
Я поднялся, закинул рюкзак на плечо. В боку почувствовал тянущую боль.
Солдаты сходили по трапу один за другим. Без речёвок, без выкриков. Кто-то смотрел в небо и благодарил кого-то, ступив на бетон. А кто-то просто смотрел по сторонам и прищуривался.
Я спустился по рампе, ступил на
бетон стоянки Чкаловской. Он был каким-то особенно надёжным после всех этих сирийских дюн, разрушенных аэродромов и пыльных дорог.
Остановился на полпути, глядя на знакомую бетонку Чкаловской, на алые флаги на мачтах. Всё это казалось родным… и каким-то чужим. Как будто я не был здесь много лет. Как будто не знал, как теперь жить в этом мире, где не гремят миномёты, где не надо бегать по воронкам и писать на коленке между налётами.
Я в Союзе никогда не был, а теперь мне предстоит в нём жить.
Мы вышли на стоянку. Никто нас не встречал. Лишь какой-то прапорщик подошёл, уточнил по списку и провёл всех к автобусу, который будет везти до КПП.
Я размышлял, как теперь писать о мире, когда руки помнят отдачу, а ухо — рёв Су-25?
Перед погрузкой в автобус, я остановился на секунду, огляделся. Слева стояли тяжёлые машины: Ил-76, пара Ан-12, чуть дальше стройные фюзеляжи пассажирских Ту-134. На посадку заходил Ту-154, выпустив шасси и издав лёгкий визг, характерный для торможения. Он выполнял пробег по полосе ровно, красиво, как по линейке.
Я поднял голову. На килях самолётов красные флаги с серпом и молотом. А над контрольно-диспетчерским пунктом развевались два знамени — государственный флаг СССР и знамя ВВС. Они дрожали на ветру не как украшение, а как память, как знак, что я действительно вернулся.
Но не в Россию.






