— Спасибо, Виталий, — сказал я тихо. — За честность.
Казанов помолчал, прежде чем продолжил.
— Так что, Лёша, там сейчас идёт серьёзная зачистка. Кадры проверяют жёстко, летят головы. И твоё присутствие в Афганистане сейчас будет нежелательным. Ты слишком много видел, и слишком многие могли захотеть сделать так, чтобы ты… развидел.
Когда мы вернулись к машине, Казанов протянул руку, давая понять, что разговор закончен.
— Удачи, Алексей. Водитель вас отвезёт домой.
Я пожал руку Казанову крепко.
— А вы?
— Знаете, есть у каждого человека места, где ему спокойно. Хочется прогуляться и подумать.
Я кивнул, но решил переспросить Виталия.
— И у вас такое место Чистые пруды?
Казанов похлопал меня по плечу и глубоко вздохнул.
— Нет. Я больше Крым люблю.
Март 1985 года, Москва, редакция газеты «Правда».
Вечер выдался длинным, и в редакции остался только я, да вахтёр на первом этаже. За окнами гудела Москва — редкие машины, далёкий звон трамвая, приглушённый шум города. А у меня перед глазами были не фонари, а горы Афганистана и пыльные улицы Бейрута.
Я сидел за своим деревянным столом, исцарапанным временем, и грохотал по клавишам «Агат-9». Я уже несколько часов не отрывался от работы. Рядом остывал чай — крепкий, горький, с тёмным налётом на стенках стакана.
Я писал книгу. Не отчёт для редакции, не официальную сводку, а книгу о том, что видел сам. Все эти игры наверху, интриги и распоряжения — пусть ими занимаются генералы и политики. Меня интересовало другое — простые солдаты. Парни, с которыми я ел из одного котелка, делил сухпай, шёл в колонне под обстрелом.
Без них нет ни войны, ни победы. Всё держится на их усталых руках и вере, которая иногда сильнее пуль.
Я вспоминал тех, кто в Ливане и Сирии выводил раненых из-под миномётов. Тех, кто на афганских тропах падал от жажды и снова вставал.
Я хотел, чтобы их помнили. Такими, как они были — живых и настоящих. С потом на лицах, с усталостью в глазах…
Слова ложились тяжело, но честно. Я бил по клавишам, и в голове звучали не мои фразы, а их голоса. Я писал о том, как они матерились на жаре, как делили последний сухарь, как смеялись, когда было уже не до смеха. Мне хотелось, чтобы на этих страницах осталась не война как сводка, а война как жизнь. Настоящая, без прикрас.
Я потянулся к стакану, сделал глоток. Чай был холодный, металлический на вкус, но он помогал не уснуть. Я откинулся на спинку стула и долго смотрел на лист, где строчка за строчкой оживала моя память.
Эта книга должна была стать их голосом. Моим долгом перед ними.
Стук в дверь вывел меня из оцепенения. Я поднял глаза от машинки, прислушался. Часы на стене показывали почти час ночи.
— Войдите, — сказал я.
Дверь приоткрылась, и в проёме появился Казанов. Спокойный, собранный, будто день у него только начинался, а не заканчивался.






