ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ларион Афанасьевич едва заметно кивнул, уткнувшись в бумаги. Он оценил. Я не стал оправдываться, не стал юлить. Я превратил свой «грех» в тактическую победу. Бюрократы любят, когда результат оправдывает средства.

Шереметев всё ещё молчал, но поза его стала менее напряжённой. Он слушал.

— Ну а коли выжили, — продолжал я, развивая успех, — то теперь задача стоит иная. Не просто выжить, а пользу принести.

Я повернулся к боярину, обращаясь теперь исключительно к нему. Дьяки — это пехота, а решение принимает генерал.

— Михаил Никитич, воля ваша. Но арифметика тут простая, как выстрел. Если порох, селитра, свинец будут даны сейчас, острог наш в скором времени восполнит боевую мощь. Мы закроем весь вверенный нам южный рубеж, от балок до переправ. Ни одна мышь не проскочит, ни один возок с товаром не пропадёт.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И в очередной раз на важных переговорах применил классику продаж — технику дефицита и потери.

— А если не дадите сейчас… Что ж… К лету, когда трава встанет и орда снова пойдёт, рубежа этого не будет. Потому что сомнут нас. Числом задавят, если огрызнуться нечем будет. И тогда первый удар примет не степь дикая, а земли обжитые. Рязань, окраины. А восстановление деревень сожжённых да выкуп пленных — оно казне куда дороже встанет, чем бочка-другая зелья огненного.

В палате стало слышно, как скрипят перья писарей, торопливо фиксирующих мою речь. Я видел, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, уступая место деловому расчёту. Они тут все были, в сущности, хозяйственники. И убытки считать умели.

Второй дьяк, видя, что инициатива ускользает, решил сделать последний выпад. Отчаянный.

— Допустим, — прошипел он. — Допустим, дадим мы вам припас. А где ручательства, казак, что вы, получив силу такую, не на большую дорогу выйдете? Что не станете купеческие караваны сами грабить да зипуны добывать, пользуясь казённым порохом и свинцом? Казачья вольница известна своим нравом буйным.

Это был козырь Засекина. Страх перед неуправляемой силой. Жажда создать иллюзию контроля.

Я выпрямился во весь рост. Посмотрел на дьяка сверху вниз, но без злобы, а с этаким спокойным снисхождением.

— Ручательства? — я выдержал паузу, обводя взглядом всех присутствующих. — Я есаул Тихоновского острога, второе лицо после атамана. Атаман наш — Максим Трофимович, человек, который службу государеву ставит выше живота своего. Второй есаул Остап — того же закала кремень. Мы с ними не один пуд соли съели, и грязи, и крови вместе хлебнули. Понятие чести для нас, дьяк, — не слово красное для грамоты, а указ жизни. В нашем остроге разбоя не будет. Мы втроём этого не допустим.

Я чуть помедлил, готовя финальный аргумент.