ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я просто закачу глаза, пущу слезу, сострою невинное ангельское лицо и скажу: «Да как я мог⁈ Я же ребенок, а он — огромный да важный господин смотритель! Ему, наверное, привиделось с перепою! От таких ваших вопросов я, сиротка, расплачусь сейчас». И Эраст, попытавшись меня посадить, лишь выставит себя на посмешище, унизит самого себя перед всем заводом.

Но он пока что никуда не бежал. Господин смотритель просто-напросто завис. Моя абсолютно спокойная, даже наглая в своей праведности реакция ломала все его шаблоны. Но всё-таки он не сдался. По его бегающим глазкам было видно: боров лихорадочно ищет другие пути, пытается нащупать новые рычаги давления на меня.

— А с тобой что, околоточный наш не разговаривал разве? — вдруг прищурился он, сменив тактику. — Вчера? Или сегодня утром? Он тебе ничего не говорил о том, чтобы ты слушал меня беспрекословно? Чтобы покорным был и исполнял всё, о чем я ни потребую⁈

Ах, вот оно что. Значит, коррупционная связка с местной полицией у него работает.

— Ой! Ой-ой! Говорил, — я хлопнул себя ладонью по лбу, изображая крайнюю степень глупости. — Конечно, говорил! Как же это я запамятовал! Голова моя совсем дырявая, опилками забита. Вы уж не серчайте, Эраст Никитич! Сказывайте скорее, что сделать надо, — вмиг всё исполню в лучшем виде!

Я преданно заглянул ему в глаза, стараясь только пока не рассмеяться.

Эраст Никитич отступил на полшага. Он смерил меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом. Гнев ушел, сменившись холодной подозрительностью. Он криво, недобро ухмыльнулся, оголив желтые зубы.

— Что-то ты сильно темнишь, Прошка, — медленно, процедил он. — Ох, темнишь. Как-то веры у меня особой нет на тебя… нынешнего. Совсем другой ты стал. Будто подменили. То ли бес в тебя вселился… И жена говорит, что ты словно бы взрослый.

— Жене доверять нужно, Эраст Никитич. Она у вас и умница, и красавица… Первая на весь город, — ерничал я.

Эраста же аж скрутило. Оно понятно, что пленен он не красотой жены, а, скорее, как на войне — взят в плен более буквально. И никакие конвенции не

сдерживают Адольфовну.

Вот только мне обороты нужно сбавлять.

— Но я помню о том, что семья у меня есть… — я опустил глаза и позволил своему голосу слегка дрогнуть, изображая покорность. — Матушка и сестрица младшая. И господин околоточный надзиратель ясно дал мне понять: с ними может случиться нечто весьма худое, если я не буду вас слушаться. Прошу прощения… вас, господин начальствующий.

Это прозвучало удивительно искренне. Настолько правдоподобно, что я сам на мгновение опешил.

В груди внезапно и больно кольнуло. Я вдруг осознал, что действительно очень сильно, до одури беспокоюсь за эту изможденную женщину и совсем юную девицу. Наверное, даже больше, чем за самого себя.