ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но… пусть другие игроки подключаются к веселью. Не все же мне, пацану, нести на себе крест заботы о заводе.

Я стоял, чуть отступив от верстака, и вглядывался в плоды наших трудов. Металлический блеск, идеально выверенные грани, ощущение безупречной гладкости под пальцами… Внутренняя чуйка, которая, безусловно, не могла заменить высокоточных приборов, но всё же обладала своим, непогрешимым весом, ликующе кричала: наш шпиндель — самый шпиндельный шпиндель из всех шпинделей. И я был доволен. Очень доволен.

Ульян, услышав мое безапелляционное «шпиндельное» заявление, разразился раскатистым, почти заливистым хохотом. Не в насмешку — он искренне радовался за нас, в глазах у него плясали озорные огоньки, но за ними, едва заметной дымкой, таилась легкая грустинка. Понимает, что это не он, а я большую часть работы сделал. И его ещё учил, и сам корпел. Но ничего. Знал бы он, сколько трудодней за моими плечами, сколько смен! А ещё учёбы, да и на обязательных корочках и курсах я не останавливался, всё время выискивал статейки, брошюры, книги…

А еще мы оба сегодня понимали, поглядывая на своего наставника: как бы ни старался Матвей Ильич прикрыться нашим усердием, как бы ни пытался выдать ученический труд за свой, правда рано или поздно выплывет наружу. И тогда не избежать пересудов, едких шепотков за спиной.

Впрочем, сегодня, в этот конкретный момент, несправедливо было бы бросить камень в огород Матвея Ильича. Пусть он ни разу не коснулся резца, не поправил заготовку. Но он предоставил лучшие свои инструменты, не стоял над душой. И то и дело кидал на нас взоры — приглядывал, а пару раз даже, улучив момент, толкнул Ульяна локтем в бок и прошипел:

— Ты, охламон, слушай, слушай. Гляжу я на него… откуда что берется. Но что ни скажет — все верно. Делай и мотай на ус.

Эти слова были сказаны тайком. Вернее, это дед думал, что шепчет совсем тихо, для его ушей — неслышно, как самый большой секрет. Но мои молодые, еще не притупленные заводским шумом органы слуха работали исправно. И признание деда Матвея дошло до меня. Впрямую-то он всё равно ни за что не скажет, что я молодец — хоть коли его, хоть режь, а хоть и задабривай. Так что хотел он или нет, а я почувствовал, как потеплело в груди.

Но совсем скоро момент нашего триумфа был нарушен. Дверь цеха распахнулась, впуская в себя троих. Шпиндели пришли принимать. Помимо уже знакомых мне фигур — инспектора Рудольфа Карловича с его неизменной надменностью и смотрителя цеха Эраста, вечно суетливого и неуверенного, — появился и третий. Его я не видел здесь ни разу. Мои две недели работы в цеху, до этого я лишь мел двор у проходной, не давали мне полного представления о всех лицах, что снуют по этим коридорам. А Прошка — Прошка теперь, кажется, совсем замолк.