ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И если Рудольф Карлович, скривив тонкие губы, делал вид, будто способен оценить конструкцию, что держал в перчатках, а Эраст даже не пытался изобразить понимания, лишь суетливо кивал, поддакивая всему подряд, что ни выразить начальство, то этому третьему мне захотелось присмотреться. Костюм-тройка, безупречно скроенный, обтягивал его фигуру так же щегольски, как и на двух его спутниках. Казалось бы, еще один франт, призванный лишь демонстрировать солидность.

Но нет. Он отличался. Чем-то… своим, словно оказался какой-то родственной мне, цеховой душой. Невысокий, без напускной важности и без тех огромных, выпирающих объемов, что часто сопровождают начальство, он склонился над шпинделем. Его взгляд скользил по каждой выточенной канавке, по каждому миллиметру полировки с таким глубоким, интуитивным пониманием, что мне сразу стало ясно: передо мной — главный инженер. Без сомнений.

Его имени я, конечно, не помнил. Да и не пытался запомнить. Начальники выше цеховых мастеров меня тут мало интересовали. Разве что их инструменты могли быть полезны, но и только. Зато теперь, по сосредоточенному взгляду этого человека и тому, как он почтительно держал в руках нашу работу, я понял — это тот, кто по-настоящему оценит. И вот он поднял голову, оглядев нас троих, остановился на Матвее Ильиче, затем скользнул взглядом по мне и Ульяну. Голос его был ровным, без тени высокомерия:

— Кто это сделал?

Эраст, до того молчаливый и притихший, словно пружина, мгновенно выпрямился, и

в его глазах вспыхнул знакомый, подобострастный блеск. Он опередил Матвея Ильича, опередил даже наши мысли, выпалив с поспешностью, граничащей с восторгом:

— Мастеровой Матвей!

Матвей Ильич вздрогнул. Его взгляд, полный сложной смеси злости, растерянности и чего-то похожего на вину, метнулся ко мне. Желваки на его скулах заиграли, выдавая внутреннюю борьбу. Ох, как же непросто ему давалась эта ситуация!

Видимо, не всю совесть он пропил окончательно, да и разговор наш запомнил. Понял, что я не тварь какая бессловесная. А главное, он прекрасно знал: не только я и Ульян всё знаем, все были свидетелями нашей кропотливой работы.

Другие мастеровые, проходя мимо нашего станка, то и дело останавливались, бросали заинтересованные взгляды, видели, как мы с Улькой вытачивали каждую деталь, видели, как я методично проверял размеры, а Ульян подавал инструменты. Если сейчас Матвей Ильич заявит, что это лишь его рук дело, ему грозил такой бойкот среди коллектива, что даже ему, казалось бы, единоличнику и отшельнику, закоренелому нелюдимому, было бы крайне, невыносимо неприятно. Цеховая справедливость, неписаная, но крепкая, могла больно ударить по его репутации.

И попасть по его единственному убежищу — его одиночеству.