Из того, что я слышал про нашего ротного, можно было составить вполне понятный портрет сдвинутого на чести дворянина, который недостаток родовитости компенсировал строгим и неукоснительным соблюдением всех писаных и неписаных правил. Правила эти порой друг другу противоречили, но Далевского это ничуть не смущало. Главное, чтобы не было урона чести.
Нижние чины в эту систему координат не входили, поэтому он спокойно заставлял нас ждать, пока он закончит с едой.
— Благодарю покорнейше, Марфа Андреевна, — сказал он пожилой вдове-крестьянке и сыто рыгнул в кулак.
Крестьянка ничего не ответила, принялась ловко убирать со стола посуду, видимо, давно привыкнув к чудаковатому барину, квартирующему в её избе.
— Так… Грамотный… Как, говоришь, звать тебя? — спросил Далевский.
— Василием, ваше благородие, — ответил я.
— А по фамилии? — добавил он.
— Гусев, — сказал я.
Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая меня, как музейный экспонат.
— Ефимка-то, писарь мой, понимаешь, пальцы сломал, — хмыкнул Далевский.
Таким тоном, что мне стало понятно, пальцы он сломал не случайно. Знал я, как это бывает.
Я промолчал, мне тут, собственно, и говорить-то было нечего. Только стоять и слушать.
— Тимофей Иваныч мне сказал, дескать, ты грамоту разумеешь, — сказал капитан. — Бери перо, вон чернила на полочке, садись.
— Есть, ваше благородие, — ответил я, начиная немного нервничать.
Иваныч тенью стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу и глядя на меня, как на палочку-выручалочку. Похоже,
ему позарез нужен был свой человек в окружении капитана.
Я взял перо и чернила, закатал рукава, сел за стол из грубых толстых досок. Передо мной лёг лист бумаги, какой-то черновик, на котором уже красовались несколько чернильных пятен.
— Готов? — спросил капитан.
— Так точно, — ответил я.
— Ну так пиши… Его Высокоблагородию подполковнику Мейендорфу. От командира первой роты капитана Далевского, — начал диктовать капитан.
Перо заскрипело по бумаге, ротный диктовал быстро, писать приходилось второпях. Далевский ходил по избе, как маятник, взад и вперёд, сосредоточенно диктуя послание для заместителя командира полка. Феликс Казимирович как раз всю службу и тащил вместо полковника Бессонова, с поистине немецкой дотошностью. Так что и все запросы писались на него, а не на командира, который лишь изредка ставил размашистую подпись под наиболее важными документами.
Я откровенно не поспевал за капитаном, торопился. Гусиное перо быстро тупилось, я наставил новых клякс на листе, некоторые слова пропускал или сокращал. Вынужденно, потому что в такой обстановке работать мне ещё не приходилось.
— … за сим прошу вашего дозволения впредь экзерциции проводить с… — капитан заглянул мне через плечо и споткнулся посередине фразы.






