ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Офицеры полка жили отдельно от нижних чинов, причём очень многие, особенно, обер-офицеры, в полку вообще почти не появлялись. То ли подражали командиру полка, Бессонову, то ли просто манкировали службой, пользуясь вечным отсутствием полковника.

— Мы это куда? — спросил я.

— Васька! На Кудыкину гору! — проворчал Иваныч.

В этот раз Кудыкиной горой оказалась изба командира роты, Владислава Мартыновича Далевского, и старик остановился у крыльца, развернулся и ткнул пальцем мне в грудь.

— Тут жди, — отрывисто приказал он.

— Есть, — машинально ответил я.

Иваныч юркнул в сени и деликатно постучал в дверь.

— У себя? — послышался его тихий голос.

— У себя, — ответила какая-то женщина, видимо, у которой капитан квартировал.

Я же стоял у крыльца, глядя, как тощая курица роет под забором яму. Даже курица мечтала отсюда сбежать, а вот я, похоже, окончательно смирился. Да и наказание для беглых солдат… Самое суровое. Шпицрутены, вырывание ноздрей, вечная каторга, повешение, в зависимости от настроения судей. Мне, собственно, и бежать-то некуда. Ни кола, ни двора, ни одного знакомого человека за пределами полка. Ватажничать на большой дороге, пожалуй, в разы хуже, чем заниматься экзерцициями, а пробираться за границу накануне большой войны в Европе, пожалуй, будет самым глупым решением в моей жизни. Одинокого путника забреют точно так же, но уже в прусскую армию, а там всё то же самое, только говорят на немецком.

Немецкий я знал, немного, со школы. Учился ещё в те годы, когда выбирать иностранный язык было нельзя, а нашему «Б» классу достался немецкий. И хоть в аттестате стоит «отлично», особых иллюзий я не питал, для полноценного общения с местными немцами этого будет недостаточно. По крайней мере, пока.

Иваныч вышел из сеней и махнул мне рукой, мол, заходи, а я вдруг почувствовал необыкновенную робость. Быстро с ней справился, я, в конце концов, не дубоголовый крестьянский мальчишка, а человек с высшим образованием, таких и в наше время в армии не хватало. И я зашёл в избу.

Капитан Далевский сидел за обеденным столом, вяло ковыряясь ложкой в большой яичнице, хозяйка избы хлопотала у печки.

— Вот, ваше благородие, привёл, — старательно изображая смущение и страх перед высшим существом — офицером, произнёс Иваныч.

Владислав Мартынович посмотрел на меня взглядом дохлой рыбины. Интереса я вызывал не больше, чем остывшая яичница на сковородке.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл, — сказал я спокойным ровным тоном.

— Грамотный? — хмыкнул капитан.

— Так точно, — сказал я.

Далевский продолжил ковыряться в сковороде. Мы с Иванычем ждали, когда его благородие соизволит вновь снизойти до нашего общества.