ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вот ссылка на первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.
Ну и система которая ненавязчиво намекает, что я или стану сильнее, или умру...

Что-ж, Хорг ушел и неизвестно, когда вернется. Надеюсь, что не быстро, ведь задачу он поставил действительно интересную. Приступить к разбору, или что-то вроде того, уже и не помню, ведь все мысли сразу занял сухой инженерный анализ. Обошёл вышку по кругу, не торопясь, внимательно разглядывая каждую, даже казалось бы незначительную деталь. Четыре столба из брёвен толщиной сантиметров двадцать пять, вкопаны в землю без какого-либо подобия фундамента, просто воткнуты и утрамбованы. Наверху площадка из жердей, связанных верёвками и частично прибитых гвоздями.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Первая, вторая, третья… На пятой нащупал ритм вложения Основы, тепло из пальцев уходило в глину тонкой ровной струйкой, едва ощутимой, но достаточной, чтобы заготовка начинала твердеть прямо в руках. Десятая, пятнадцатая, двадцатая… Пальцы двигались сами, голова отключилась от процесса и уплыла куда-то далеко, туда, где нет ни счёта, ни усталости. Глаза закрылись в какой-то момент, и я даже не заметил когда. Остались только руки, глина и мерный ток Основы, который циркулировал по кругу: из груди в пальцы, из пальцев через глину и обратно в грудь, чуть ослабевая на каждом витке, но не прерываясь.

Состояние напоминало медитативный сон, в котором тело работает, а сознание отдыхает где-то рядом, наблюдая со стороны и не вмешиваясь. Похожее ощущение ловил при плетении корзины, но тогда оно длилось минуты, а сейчас растянулось настолько, что границы между черепицами стёрлись, и весь процесс превратился в один непрерывный поток, без начала и конца.

Но в какой-то момент за спиной послышался чей-то кашель.

Поток рассыпался мгновенно, как стеклянная ваза об пол. Тепло в пальцах дёрнулось и погасло, глина в руках стала просто глиной, и я открыл глаза, обнаружив перед собой ровный ряд черепиц, которых было определённо больше, чем я рассчитывал слепить за ночь.

Обернулся на звук и увидел Эдвина в двух шагах, сжимающего в одной руке мелкие грабельки, а в другой глиняный горшочек с какой-то странной жижей. За поясом торчала тряпица, из кармана хламиды выглядывал моток бечёвки, и весь его вид говорил о том, что старик пришёл заниматься цветком и ничем иным. Но лицо его выражало совсем не огородное настроение. Глаза были широко раскрыты, грабельки подрагивали в руке, а рот приоткрылся так, будто Эдвин собирался что-то произнести, но забыл, что именно.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом старик медленно опустил грабельки на землю, подошёл к навесу и взял в руки ближайшую черепицу. Повертел, ощупал пальцами поверхность, поскрёб ногтем край. Поднёс к уху, как давеча корзину, и замер, прислушиваясь к чему-то, чего я расслышать не мог. Положил обратно и повернулся ко мне, и выражение его лица изменилось настолько, что мне стало не по себе. Не злость и не привычное ворчливое недовольство. Что-то совсем другое, чему я не мог подобрать названия.

— Это что же ты, падлёныш мелкий, тут делаешь? — голос Эдвина прозвучал тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота по спине пробежал холодок. Орущий Эдвин привычен и безопасен, а вот тихий Эдвин это нечто новое и пугающее. — Ты что, получается, настоящий созидатель?

Слово прозвучало так, будто старик произносил его впервые за очень долгое время. С каким-то странным привкусом, не то чтобы благоговения, скорее оторопи, будто вышел утром за навозом и обнаружил во дворе дракона.