Элфи внезапно подошла, коснулась его руки, отчего он замер, переведя на неё удивлённый взгляд:
— Никому из нас не дано понять, что ты потерял и что видел. Я могу лишь сожалеть вместе с тобой.
Он осторожно, подушечками пальцев, коснулся платинового локона, выбившегося из-под её треуголки:
— Ты так добра, юная ритесса. Тебе не стоило приходить в Ил. Он пожирает доброту, точно голодный дикий пёс новорождённых крольчат. Зачем ты это делаешь с ней, Раус? Вручаешь такую тяжёлую ношу.
Я мог бы объяснить «зачем». Но он бы не понял, если бы узнал правду. Так что сказал лишь четверть от полноты истины.
— Потому что, если меня не станет, она всё равно придёт сюда. Ил призовёт. Ты знаешь, как это было с моим предком. И со всеми остальными.
Он в ответ лишь кивнул.
— А если она придёт сама, начнёт исследовать уголки, искать истину, быть может, стремиться к Гнезду… — я развёл руками, давая им, внимательно слушавшим меня, самим вообразить, что тогда случится.
— Ради этого ты пришёл? Или есть и другая причина? — он прищурил глаза. — Я чувствую, что у тебя на душе сова точит когти.
Да. И она уже оставила борозду. Воронку. Пропасть, залитую водой Эрвенорд, в которой навсегда сгинула Оделия.
— Кое-что случилось в Айурэ. Мне интересно, что ты об этом думаешь.
— С удовольствием выслушаю. Что-нибудь удалось принести? — с надеждой спросил он.
Я извлёк из сумки обмотанную в несколько тряпок пузатую бутылку креплёного вина. Столь крепкого, что оценить его мог только Амбруаз. Повезло, что за время пути через Ил она всё-таки не разбилась. Порой такое случалось и Морхельнкригер оставался без подарка.
— Хо-хо! — он ловко схватил бутылку, затем вернул мне. — Не мог бы ты, мой друг…
Я сломал сургуч, вытащил пробку, ибо он, со своей силищей и одной рукой, был способен только отломить горлышко.
Затем хозяин надолго присосался к ней, так, что большой острый кадык судорожно дёргался после каждого глотка.
— Остановись! — смеясь, сказал я ему. — Она закончится через несколько секунд.
Он перевёл дух, счастливо улыбнулся и грибы вокруг начали медленно
разгораться лимонно-жёлтым цветом.
— Хорошо! — пророкотал телохранитель Когтеточки. — Почти, как в молодости. Только виноград за века изменился. Стал слаще. Рассказывай, мой друг. Присаживайся, юная ритесса.
Он указал ей на торчащую из стены старую шляпку огромного гриба, которую можно было использовать, точно лавку. Элфи сбросила плащ, села, отстегнула с пояса флягу с водой, напилась.
И я начал рассказ о том, как нашёл Оделию и о том, как её потерял. Морхельнкригер забыл о вине, свет в его берлоге потускнел, стал каким-то болезненно-тревожным.
Неуютным.
— Ну что же, — проронил слушатель, когда история, в которой я опустил некоторые особо щекотливые моменты, подошла к концу. — Ну… что же.






