ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Там старшие даны, там чужие кланы, там те, кого готовили к турниру годами, как готовили меня, только без бунта в голове. Я хороша. Я, может, лучшая из молодых скоростников. Но «лучшая из молодых» не значит «дойду до вершины». На вершине ждут мастера. — Она помолчала. — А ещё там ждёшь ты. И вот это — самое злое в замысле Дзёгена, он этого, может, и не задумывал, а вышло. Сетка одна. Рано или поздно, по баллам и жребию, она сведёт меня с тобой. И тогда мне придётся выбирать: дойти до вершины, переступив через тебя, — или уступить тебе и поехать в долину к Хидэо. — Голос её сорвался. — Он подарил мне выбор и тут же отравил его тобой. Случайно или нарочно — теперь не разберёшь.

Сэт смотрел на неё в сером свете и чувствовал, как в нём подымается то, что подымалось всегда в такие минуты, — старый, детдомовский инстинкт: убрать себя, отступить, сделать так, чтоб из-за него ей не пришлось выбирать. Проиграть ей нарочно, если их сведут, уступить, уйти в тень, как он уходил всю жизнь, потому что в тени никому не делаешь больно.

И он почти сказал это — «я тебе уступлю, если нас сведут», — но вовремя вспомнил её же слова, сказанные на этом самом круге: решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты. Не забирай у меня выбор.

— Я не уступлю тебе, — сказал он вместо этого, тихо, и сам удивился, как трудно дались эти слова и как правильно они легли. — Если нас сведёт сетка — я буду драться с тобой всерьёз. Не из гордости. Из уважения. Ты сказала однажды: не жалей меня в бою, иначе уйду. Так вот и я тебе говорю то же. Не хочу, чтоб ты дошла до вершины потому, что я тебе поддался. Хочу, чтоб ты дошла потому, что ты лучше. А если лучше окажусь я — значит, так тому и быть, и пусть Дзёген видит, что и тогда ты выходила биться сама, а не сокровищем напоказ. — Он перевёл дух. — Я не поступлюсь собой, Лисса. Хватит. Я всю жизнь поступался. Из-за этого и был никем. Я останусь. И на арене останусь. Даже против тебя.

Лисса смотрела на него долго, и в холодных её глазах медленно гасла больная злость, сменяясь тёплой, беззащитной открытостью, что согрела его сильнее рассвета.

— Знаешь, — сказала она наконец, тихо, — а ведь это и есть то, чему я у тебя выучилась. Не скорости. Не чтению. Вот этому. Не поступаться собой. — Она усмехнулась, и усмешка вышла настоящей. — Дзёген думает, ты научил меня хотеть. Дурак мой старый наставник. Ты научил меня стоять на своём. — Она шагнула к нему и, как тогда, в F7, прижалась лбом к его лбу, осторожно, надолго, и они застыли так в сером свете над оловянной водой, наследница старой крови и наследник проклятой, и впереди у обоих была одна сетка на двоих, и один турнир, и одна арена, где каждому предстояло доказать, что выбор, сделанный вопреки крови, дороже всего, что кровь сулит.