Ещё урок — и однажды он не сумеет отличить, где кончается приютыш Миккон и начинается тот, чьё имя стоит на обложке. Бери только то, без чего не выживешь, сказал Учитель. Не больше. Каждый лишний урок — это я, вытесняющий тебя.
Сэт отдёрнул руку.
— Нет, — сказал он вслух, в темноту, и спящий в груди шевельнулся, будто услышав. — На турнир я выйду собой. Тем, что есть. Со-даном, который сам взял свою ступень, с тем, чему научили Чджа и Лисса, с управляемым огнём, которого мне хватит. Если этого мало, чтоб победить, — пусть так. Лучше проиграть собой, чем выиграть, перестав быть. Лисса права. Я дороже силы. Хотя бы для себя самого — дороже.
Он задвинул книгу глубже под койку, отвернулся к стене и впервые за много ночей уснул быстро и без снов — будто, отказавшись брать чужое, отвоевал себе одну спокойную ночь, свою собственную, ничью больше.
* * *
Турнир открыли через два дня.
Большую арену — виртуальный Колизей, о котором маленький Сэт грезил по ночам у латаного экрана, — развернули в полную мощь: огромная чаша под куполом, незримые системы против увечий, дополненная реальность, трибуны, полные всей Академии, кураторы на возвышении. Сэт стоял в проходе для бойцов, в простом тренировочном комбезе, без клановых цветов, без вассалов за спиной, и смотрел на эту чашу, и под рёбрами у него мешались страх и то давнее, детское, безнадёжное обожание, с каким он смотрел на арену из холодного Дома, не смея и мечтать, что однажды выйдет на песок сам.
Странно было стоять здесь во плоти. Маленький Сэт знал эту чашу наизусть — по ночным трансляциям, по дрожащей картинке латаного экрана, по которой учился читать чужие бои. Он знал, где сходятся лучи прожекторов, как гудит трибуна перед выходом маяков-Рыцарей, как ложится свет на привозной белый песок. Он грезил этой ареной так, как другие дети грезят домом и семьёй, — потому что у него не было ни дома, ни семьи, а арена была, далёкая, чужая, недостижимая, и оттого безопасная для мечты. И вот он стоял в проходе, и песок был настоящий, и гул был настоящий, и недостижимое сделалось таким близким. От этого кружилась голова сильнее, чем от любого огня.
Он вышел не один — рядом, в проходе, толклись свои: Токей с сумкой целителя через плечо, готовый латать его между раундами, Судзу с планшетом, уже считающая сетку, соперников, баллы, Лук, белый, дрожащий, но пришедший, потому что обещал выйти и проиграть стоя, Юки, тихая, цепкая, держащая Сэта за рукав, как держала когда-то за руку на грязном бетоне подвала. Не вассалы. Гораздо лучше вассалов. Свои.
А на дальней стороне чаши, в проходе для клановых, среди цветов и свиты, стояла Лисса — в полном облачении Наоке, прямая, собранная, отсчитанная, и рядом с ней стоял Хидэо — рослый, гладкий, застёгнутый на все крючки церемониальных цветов.






