— Видал, — сказал Сэт, сжав ему плечо, и не нашёл других слов, потому что других и не было: Лук сегодня сделал то, на что у самого Сэта ушло восемнадцать лет, — вышел из тени на свет и не сломался, хоть и не умел ничего больше.
— Ты теперь сильнее половины своего курса, — сказала Юки тихо, прикладывая к его ссадине лёд неловкими движениями. — Не Ундом. Тем, что вышел. Половина курса в жизни не выйдет на тот песок, побоится. А ты вышел и встал. — Она помолчала. — В F7 это и значит — «горды этим». Не тем, что победили. Тем, что вышли, когда могли спрятаться.
Токей, латавший Луку рёбра, фыркнул, но фыркнул тепло:
— Слыхал, герой? Так что не реви тут от счастья, кровь сглатывай, я тебе губу зашиваю. — И, уже Сэту, тише, повертев дедову бусину: — Хороший он, наш Лук. Дурак дураком, а ведь вышел. Я вот целитель, мне на тот песок и вовсе не надо, а посмотрел на него — и стыдно стало, что сам ни разу так не страшился и не побеждал страх, потому что мне-то страшиться нечего, меня в бой не ставят. Каждому свой подвиг, выходит. У Лука — выйти. У тебя — не остаться проигравшим. У меня — не дать вам после боя развалиться.
Сэт глянул на друга и опять, в который раз, поймал тот тёплый толчок под рёбрами: каждый из них нёс свою долю, и доля Лука — нелепо, гордо устоять под чужими ударами — была не меньше прочих.
Юки вышла позже и тоже проиграла, но проиграла так, что Сэт подался вперёд вместе со всей трибуной. Противник ей достался рослый, уверенный, из вторых кю. Он пошёл добивать мелкую резервационную девчонку с первого же размена — и ладонь его прошла сквозь то место, где Юки только что стояла. Не мимо — сквозь: Сэт видел тем, другим зрением, как её мерцающее, истаивающее течение на миг просто перестало быть, и удар, наведённый точно, соскользнул, не найдя цели. Парень ударил снова — и снова цель ускользнула — он злился, бил размашистее, а маленькая Юки стояла посреди его ударов, испуганная, неумелая, почти не отвечая, и то пропадала, то снова появлялась — как отражение, если тронуть воду. Эта зыбкость, всю жизнь бывшая проклятием, на белом песке вдруг обернулась почти грозной защитой. Она всё равно проиграла — была пока слишком слаба, слишком неопытна, — но по трибунам прошёл недоумённый шёпот, а куратор Боли Синкай на возвышении наклонился вперёд и назад уже не откинулся. Сэт, глядя на неё, подумал, что мерцание Юки — никакой не изъян: оно из того, чему пока нет имени, как не было имени его огню, и однажды, может статься, оно окажется куда важнее, чем выглядит теперь. Синкай долго смотрел ей вслед, и в усталом лице профессора было то же, что мелькало, когда он глядел на Сэта, — узнавание чего-то, о чём он думал по ночам и боялся произнести вслух. Сэт заметил это и отложил на потом, к прочему, чему пока не находил места.






