ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Лисса спустилась первой и ждала его в полутьме, прямая, отсчитанная, и только пальцы её левой руки перебирали шов на манжете. Эту метку Сэт знал: так она стояла перед Дзёгеном.

— Дошло, — сказала она без предисловий. — То, чего я боялась с того вечера, как старик выдумал свою сделку. Сетка нас свела. Дальше пройдёт один.

— Уговор я помню. Поддаваться не стану.

— Знаю. Я сама просила. — Она коротко, зло усмехнулась. — Умная была. Издалека всё выглядело честным, а вблизи выяснилось, что я просила тебя выбрать за меня. Победишь — меня увезут в долину, к Хидэо, к тому, во что превратили мою мать. Проиграешь — по правилам турнира ты выбываешь, и до Джеймса, ради которого ты рос весь год, дойдёт кто-то другой. — Пальцы её оставили манжету. — Хуже всего, Миккон, что я стою тут и не знаю, какого исхода хочу. Оба мои. Оба режут. Я впервые выбрала сама — и выбор просочился сквозь пальцы.

У него внутри лежала та же развилка, и заготовленные слова к ней не подходили. Подошли другие, которых он не готовил:

— Тогда не будем выбирать. Ни ты, ни я. — Он услышал себя со стороны и удивился, до чего просто это звучит. — Выйдем и подерёмся, как дрались у воды, — до Дзёгена, до сделки, до сетки турнира. Сто рассветов мы писали черновики. Пусть это будет чистовик: наш бой, не клановый, не назначенный, в полную силу, при всех, не таясь. Старик хотел увидеть, как ты дерёшься сама, без рода за спиной? Он увидит. Все увидят. А исход пусть ставит бой — бой честнее нас двоих, он не запутается.

Лисса молчала долго, и что-то в ней оседало, успокаивалось, как успокаивается вода после шторма.

— Вот за это, — сказала она наконец, — я тебя и выбрала. Другой искал бы выход. Ты ищешь способ пройти там, где выхода нет, и не предать себя по дороге. — Она выпрямилась, свободнее, чем выпрямлялась когда-либо перед Дзёгеном. — Чистовик так чистовик. Пиши разборчиво, Миккон. Я прочту каждую строчку.

* * *

Они вышли на белый песок с двух концов, и арена стихла сама, раньше горна.

Толпа не знала ничего — ни воды, ни рассветов, ни сделки, — но у значительных событий есть вес, и вес этот лёг на трибуны раньше всяких объяснений. Знал Дзёген: он сидел в клановой ложе неподвижно, и только костяшки сложенных на коленях кулаков побелели. Знал Хидэо и глядел так, как глядят на чужой праздник. Знала Судзу, оставившая планшет в проходе. Знали свои, и молчали втроём. А с дальней дуги, из тени навеса, смотрел Джеймс Съенто-Пачин — ровно, терпеливо, как смотрит человек, которому достанется победитель и которому важно единственное: сколько от победителя останется.

Горн пропел, и полуденный жар качнулся над песком.

Лисса начала, как начинала всегда: без замаха, без оклика, смазанным росчерком, от которого у чужих останавливалось сердце. Сэт не гнался за ней.