ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Где-то на середине боя они разошлись после долгого размена дальше обычного, и на несколько вдохов чаша арены вернулась к Сэту целиком: рёв, встающий волной на каждом сближении, полуденное марево над песком, свои у прохода — Лук, вцепившийся в поручень так, что поручень было жалко, Токей с забытой в руках бусиной, Судзу, глядящая на бой забыв про свои записи, как глядят на задачу, у которой обнаружилось лишнее измерение — обескуражено. В клановой ложе не шевелился Дзёген, и с такого расстояния Сэт не различал его лица, зато различал главное: старик ни разу за бой не откинулся на спинку. Потом Лисса выдохнула, собирая новый разгон, и мир снова сузился до

неё.

* * *

Под грудью поднялся знакомый жар и попросился внутрь.

Учитель показывал этот ход: жар в Унды, в глаза — и мир замедлится, растянет её разгон в неспешный жест, покажет последнюю дыру, которую она не успеет закрыть. Козырь лежал наготове весь бой. Дорога к Джеймсу шла через него коротко и прямо, и цену Учитель назвал честно ещё в ту ночь: каждый его урок перетекает в ученика по капле, а в капле — чужая память и чужой почерк. Взаймы у мёртвого берут без расписки, отдают собой.

Сэт оставил жар на месте, не тронув его.

Она дралась своим — всем своим, без клана, без подпорок, той собой, что выросла у серого круга. Вписать в их чистовик чужой почерк значило соврать в единственном тексте, который они писали честно, и разом подтвердить правоту всех, кто с разных сторон твердил ему одно: Учитель с его «я — цена», Чджа с его «не зови того, кто внутри» — и её саму, сказавшую раньше всех: не отдавай себя силе. Сорви он этот бой чужим, и против Джеймса рука сама потянется к чужому, и после Джеймса тоже, раз за разом, пока за глазами Сэта Миккона не останется никого, кто помнит серый круг у воды.

Жар осел. В глубине шевельнулся спящий — и настаивать не стал, затих, как затихает старик, который сам стоял когда-то на этой развилке и до сих пор носит при себе её цену.

Дальше они дрались вчистую, без козырей с обеих сторон, и с каждым разменом чистовик становился только дороже.

* * *

Развязку принесла она, на самом дне сил, и принесла по-королевски.

Скорость её к тому времени шла уже не волнами — толчками, и на последнем толчке Лисса собрала всё, что оставалось, в один рывок и ушла в малый портал. Родовая техника Наоке, скоростной разрыв на шаг в сторону: мир схлопывается, наследница исчезает из-под удара, выходит там, где её не ждут, и бой кончается одним касанием. Против любого другого на этой арене ход стал бы последним доводом.

Сэт двинулся раньше, чем она исчезла.

Было одно утро у воды, самое тихое из ста: она показывала ему узел портала, смеясь, что такому не научить, а он ответил — делать не смогу, читать выучусь.