ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Гнаться было нельзя, это он усвоил первым же утром у воды, зато за сто других научился другому — быть там, куда она придёт. Он стоял в острие её атаки, в слепом пятне на волос впереди удара, и её ладонь прошла мимо его рёбер на ширину дыхания, а его ладонь — мимо её плеча на ту же ширину. Первый размен разошёлся вничью, и по чаше прокатился общий короткий полувздох: трибуны увидели то, что эти двое знали давно и во что до последнего не верили вслух. Они были равны. Сто рассветов сделали их зеркалами: она выучилась видеть собственные дыры, он выучился ждать её намерения атаки, и всё, чем каждый мог удивить, другой год помогал строить своими руками.

Второй размен она построила лесенкой, тремя разгонами в разные углы, и на третьем разгоне ушла ниже, чем уходила когда-либо у воды, — песок брызнул из-под её опорной ладони, — а Сэт вместо уклона шагнул внутрь дуги, в мёртвую зону у самого её плеча, куда скорость не сможет достать при всём желании, и оба замерли на волос от касания, глаза в глаза, и разошлись, не взяв очка. Арена взвыла. Там, наверху, никто не понимал устройства того, что видел, зато значимость видимого доходила до последнего ряда.

* * *

Чистовик писался долго, и писался в четыре руки.

Лисса вела родовой скоростью Наоке, но под скоростью Сэт читал не род — её. Эта оттяжка перед сменой угла родилась весной, у воды, в то утро, когда он показал ей, где она роняет плечо. Этот двойной сбив она собрала сама, из его же ухода, вывернув его наизнанку. Она била его тем, чему он её выучил, он уходил тем, чему выучила она, и каждый размен выходил вопросом «смотри, кем я стала» и ответом «вижу — посмотри, кем стал я». Дважды она доставала его: чистое касание в корпус, то самое, каким год назад раскладывала его три к нолю. Дважды доставал он, входя в зазор её свежей, только что рождённой поправки. Счёт шёл вровень, трибуны стояли, а над песком висело то, чему никто внизу не подобрал бы имени: два человека при всех дочитывали друг друга до конца.

Тело тем временем выставляло счёт. Пот ел глаза, соль горела на губе, разбитой ещё в прошлом бою, дыхание пришлось делить надвое и растягивать, а каждый уход в слепое пятно стоил теперь, как три утренних. У неё дела шли не лучше: выверенное дыхание сбивалось на исходе разгонов, скорость приходила волнами, и между волнами в холодной наследнице всё яснее проступала другая — живая, упрямая, выбравшая остаться. Эту, другую, Сэт видел безо всякого дара, просто потому, что год смотрел, как она перерождается.