ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — В долину я вернусь один и скажу старшим: она заслужила выбирать сама — Путь, судьбу и общество. Их гнев я выпью сам. Я слишком долго не испытывал на себе ничьего гнева, пора попробовать. — Он посмотрел на Лиссу через всю арену, и сухие глаза старика блестели. — Прости меня, девочка. За твою мать. За все пятнадцать лет. Живи сама. Я отпускаю.

Секунду арена держала тишину, а потом рухнула в рёв, и рёв этот был больше боя: половина трибун не знала имени тому, что увидела, вторая половина не забудет увиденного до старости. Лисса плакала открыто, при всех, впервые в жизни не пряча лица, и Сэт, держа ладонь у её корпуса, думал, что бой, который он едва не отдал, обернулся её свободой, а такого исхода не купишь ни за какую победу.

На возвышении кураторов встал один человек и медленно, вразнобой с ревущей ареной, захлопал — усталый профессор Боли Синкай. Чджа рядом с ним аплодировать не стал, лишь склонил голову набок, глубже обычного. А на дальней дуге, в тени навеса, стоял неподвижный Джеймс Съенто-Пачин, и в ровном его внимании впервые проступила примесь, которой Сэт прежде

в нём не видел и которую люди вроде Джеймса не прощают никому на свете: зависть — к тому, кто, побеждая, освобождает, тогда как сам он умел, лишь отбирать.

* * *

Своих было не удержать никаким распорядителям.

Первым песка достиг Лук: проломился через оцепление боком, как ломятся через кусты, сгрёб Сэта так, что заныли свежие повязки, и полминуты издавал звуки, в которых слов не было вовсе.

— Я всё видел, — сумел он наконец, отстранив Сэта на вытянутые руки, как отстраняют то, что боятся выронить. — Вернее, ничего не видел, вы дрались быстрее, чем я моргаю, но я всё понял. А когда старик встал, я заревел раньше, чем он рот открыл, у него уже на лице всё было написано. Теперь стою мокрый и горжусь.

— Заметно, — сказал Сэт.

— В седьмом корпусе это носят как награду.

Юки подошла тихо, встала возле Лиссы и сказала ей что-то на самое ухо. Слов Сэт не разобрал, но свободная наследница Наоке коротко, светло рассмеялась сквозь слёзы. Токей явился последним, с сумкой, на ходу выдёргивая бинты.

— Оба стоят смирно, — распорядился он, опускаясь на колено. — Я обещал латать обоих, слово держу, а кто дёрнется, того замотаю с запасом, на вырост. — Руки его работали быстро и зло, и только по тому, как бережно эти злые руки выполняли свою задачу, было понятно всё, что человек прятал весь бой. Выбирать за кого болеть ему больше не нужно: победили оба.

Судзу подошла без спешки, когда первый вал схлынул, и остановилась перед ними обоими, держа погашенный планшет под мышкой, как держат вещь, к которой охладели.

— Я ошиблась в постановке задачи, — сообщила она тоном человека, зачитывающего протокол.