ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сила её свернулась в тугой жгут за полмгновения до разрыва, и в этом жгуте, как в натянутой тетиве, читалось направление. Он не побежал. Бегут те, кто догоняет, а он шёл — своим шагом, выученным у воды, — в точку, которой ещё не существовало, и пришёл в неё первым, как приходил всегда, с самого первого их боя, когда впервые встал в её атаку и удивил обоих.

Портал раскрылся. Лисса вышла из него там, где её не ждал бы никто во всей Академии, кроме человека, которого она сама научила ждать, — и раскрытая ладонь этого человека уже стояла у её корпуса.

Касание. Незримые системы отметили исход, и над чашей на один удар сердца повисла звенящая тишина.

Сэт выиграл.

* * *

Они стояли вплотную, оба в дрожи, и он не отнимал ладони, как не отнял её в самое первое их утро.

— Ты меня ждал. — Лисса выдохнула это с тем же изумлением, что и тогда, год назад. — В точке выхода. Ты прочёл узел. Его никто не читает, Миккон. Я показывала его одному тебе.

— Ты и научила, — тихо сказал он. — Я дрался твоими знаниями против тебя. Прости меня.

— Только попробуй извиниться ещё раз. — Голос её сорвался, но сорвался не вниз, в горечь, а куда-то вверх, в свет, и Сэт не сразу поверил услышанному. — Ты не уступил мне ни строчки. Дрался до дна, обыграл меня моим же оружием, и я видела: огонь ты мог позвать — и не позвал, книгу мог применить — и не стал. Я проиграла собой настоящей, в полную силу, тому, кого выбрала сама. Всю жизнь мне обещали, что проигравшая Наоке — ничто. А я проиграла и стою тут целая. Целая, понимаешь? Впервые в жизни.

Ответ у Сэта был, но сказать его он не успел: арена ахнула разом, тысячей глоток, и по звуку он раньше поворота головы угадал, куда смотреть.

В высокой клановой ложе поднимался Дзёген.

Старик вставал медленно, прямо, у всей Академии на виду, и Сэт, читавший его весь турнир, видел, чего стоит наставнику каждая пядь подъёма: в каменном человеке дрожало и просилось наружу то, что он держал в узде пятнадцать лет. Дзёген смотрел на свою девочку — на проигравшую, что сияла, как не сияла ни при одной назначенной победе, — и лицо его на глазах у трибун переставало быть родовой маской.

— Довольно. — Негромкое слово прошло чашу арены из края в край, потому что чаша уже молчала. — Я приехал смотреть, дойдёт ли наследница Наоке до вершины, и ошибся в самом условии. Вершина стоит не наверху сетки. Вершина — вот она, на песке. — Он повёл рукой вниз, и рука не дрогнула. — Пятнадцать лет я растил сокровище, а сегодня впервые увидел человека. Она дралась собой, до самого дна, и проиграла так, как ни один Наоке на моей памяти не выигрывал. — Голос его набрал прежнюю родовую сталь, только повёрнута эта сталь была теперь против клетки, которую сама же ковала.