ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он знал об этих боях всё: имена и кланы, кто чей вассал, кто кому проиграл три сезона назад. Эта арена была единственным окном, через которое в его жизнь заглядывал большой мир — тот, где люди не считали саны до получки и не засыпали под чужой храп в общей спальне на двадцать коек. За стеклом проекции всё было ярким и важным; по эту сторону не случалось ничего и никогда.

А ждал он, по правде, совсем другого — Кэйна Безмолвного, за последние годы единственного Рыцаря Пути Боли, кто дотянул до большой арены, одного такого на тысячу, если не реже. Боль зрелищ не даёт, Боль умеет ровно одно — не падать. Кэйн и дрался так, словно чужие кулаки его попросту не касались, словно он с этой болью давным-давно о чём-то сговорился за спиной у всех остальных. Сэт пересматривал его записи до рези в глазах, и приёмы тут были ни при чём. Ему нужно было увидеть то спокойствие, которое излучал Кэйн, увидеть собственными глазами, что и со дна, с проклятого, как его все называли за глаза, Пути всё-таки выбираются наверх — хоть кто-то, хоть иногда.

Временами Сэт улетал в мечты, думал, что и про него когда-нибудь скажут: вот, смотрите, послушник Боли, который поднялся с самых низов. Когда-нибудь и он будет примером для простых мальчишек. Но всегда одёргивал себя, опуская на землю. Про таких, как он, никогда не говорят… Их просто не замечают, до самого конца, пока они тихо не исчезнут. И всё же это было выше его сил — запретить себе мечтать: мысли сами возвращались, упрямые и непрошеные.

Комната была практически безлюдной и бедной, как всё в приюте. Десяток кресел, гудящий старенький проектор, от которого по полу тянуло тёплой пылью, забытый кем-то плед, который по недосмотру не убрали матроны, — вот и всё убранство общей комнаты. На соседнем ряду свернулся калачиком Мика, мальчуган лет восьми, единственный, кто иногда подсаживался к Сэту во время трансляций и, с детской наивностью в глазах, спрашивал, кто победит. Сэт всегда отвечал верно. А Мика каждый раз от восторга распахивал глаза и смотрел на него так, будто видел волшебство, а не итог трёх лет одержимого увлечения рыцарскими боями.

— Спи, — не оборачиваясь, тихо сказал Сэт, прикрыв пледом продрогшего мальчишку. В ответ тот что-то промычал и зарылся глубже в кресло, укутываясь потёртым пледом.

Боль пришла к Сэту раньше Путей и кю, раньше, чем он вообще узнал слово «эволюция». В детдоме наука простая — у кого кулак тяжелее, тот и прав, — и этой науке Сэта учили исправно, за молчание, за чужую пайку, а чаще от скуки, потому что бить тихоню было не страшно, ведь никто из старших не узнает.