Он держал, потому что больше ничего и не умел, потому что отступать было некуда и не для кого, а в какой-то миг боль, вместо того чтобы ослепить его, сделала ровно обратное — он вдруг различил, не глазами, а как-то изнутри, как по выжженным каналам толкается живой ток, и там, на самой кромке гаснущего сознания, под всем этим слоем боли тлел тёплый багровый уголёк, готовый вот-вот заняться огнём.
Сэт потянулся к этому теплу — неосознанно, как тянутся к свету в темноте, — и в тот же самый миг всё оборвалось.
Симуляция схлопнулась, дополненная реальность опала, словно сдёрнутая простыня, и Сэт по инерции довёл руку в пустоту и замер, тяжело дыша, весь мокрый. Прервали. На середине. Это значило одно — он не справился. Ещё ни разу так быстро не оканчивался тест.
* * *
— Мистер Окабэ, вы уверены, что парень справится? Всё-таки пятый кю, а экзамен рассчитан на первый.
Куратор не оторвал взгляда от поля. Сквозь визостекло комнаты управления отлично просматривалась площадка для метаката, а дополненная реальность вокруг испытуемого была приглушена до полупрозрачности — так удобнее следить.
— Я очень люблю рыбалку, Корч. Знаете, что в ней самое важное?
— Пф… Рыба, разумеется. Только я не понимаю, при чём здесь…
— Ошибаетесь, мой молодой друг, — не дослушав, отрезал Киичи. — В рыбалке важнее всего спокойствие и своевременность.
— Но…
— И при этом — высшая концентрация. — Куратор снова перебил ведущего учителя, будто и не заметив. — Часами сидишь над водой и ждёшь. Ничего не происходит. А потом наступает один-единственный миг — и нужно сделать одно верное движение. Не два. Одно. Фокус на процессе, а не на результате.
— При всём уважении, господин куратор. — Корч всё-таки не сдержался. — Там, на площадке, не рыба, там ребёнок, и вы загнали его в симуляцию
на пять ступеней выше его уровня.
— Я знаю, на сколько ступеней, — мягко отозвался Окабэ и больше ничего не прибавил.
Корч покраснел от негодования, но спорить не стал. О странностях Окабэ Киичи были наслышаны все: говорили, он способен часами не проронить ни слова, а потом одним движением решить судьбу человека. Куратор Академии не обязан был объясняться перед ведущим учителем заштатной школы, и оставалось ждать.
А угроза-то была настоящей. «Напыщенный засранец, — Корч стиснул зубы, глядя на угловатую фигурку за стеклом. — У парня же каналы выжжет к чертям. В лучшем случае — незачёт и неделя в лазарете. В худшем…» О худшем думать не хотелось, ведь ответственность, если что, ляжет не на куратора, который завтра упорхнёт обратно в свою сияющую Академию, а на школу, на него, Корча.
Окабэ между тем не отрывал взгляда от Миккона, и в этой его неподвижности проступало что-то рыбье, холоднокровное — он и моргал-то реже, чем положено живому человеку.






