ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вблизи его неподвижное лицо оказалось не деревянным, а просто очень усталым — лицом человека, который видел слишком много и перестал этому удивляться.

— Все остальные Пути учат вас наращивать силу, — без предисловий начал он, и голос был тихим, оттого его слушали внимательнее, чем громкого мастера Разума. — Сила у Силы, быстрота у Стремительности — и каждый Путь, без исключения, учит вас одному фокусу — глушить обратную связь. Когда вы гоните энергию по каналам, тело кричит. Микротравмы, разрывы — это и есть отдача, голос тела, который говорит: остановись, ты себя ломаешь. Силовик заглушает этот голос, чтобы расти, не отвлекаясь на боль, и растёт — пока однажды не сломается, не услышав предупреждения.

Он медленно прошёл вдоль шеренги.

— Путь Боли не глушит ничего. Мы слышим тело целиком, каждый его крик, и потому растём медленнее всех, и потому нас так мало. И потому — запомните это, если не запомните ничего другого, — лучшие из нас однажды узнают то, чего не узнает ни один силовик. Боль — это карта. Тот, кто научится не отворачиваться от неё, а читать, увидит течение энергии в собственном теле так ясно, как другие не увидят никогда.

Синкай остановился напротив Сэта, помолчал.

— Ты, Миккон. Ударь стену. В полную силу, голой рукой.

Клановые ухмыльнулись, предвкушая потеху, а Сэт посмотрел на глухую, обшитую плотным пласталем тренировочную стену и понял — проверяют здесь не силу, силы у него отродясь не водилось, — проверяют, готов ли он не отвести руку.

Он ударил, и боль вспыхнула в костяшках, прострелила до локтя, накладки Корча приняли часть удара, но только часть. Всё же Сэт не отдёрнул руку и даже не поморщился, а просто стоял и смотрел, как наставник смотрит на него.

— Ещё.

Он ударил снова, и снова, и снова, пока кожа на костяшках не лопнула и по пальцам не потекло тёплое, один из клановых перестал ухмыляться, а Сэт всё бил — ровно, без злости и без рисовки, просто потому, что велели, и потому что именно это он умел лучше всего на свете — принимать. И на девятом или десятом ударе боль перестала быть врагом, обернулась обжигающим контуром, по которому он вдруг почти разглядел — нутром, помимо глаз, — как что-то горячее толкнулось в руке от костяшек вверх.

— Стоп, — тихо сказал Синкай.

Сэт опустил разбитую руку, и в зале было очень тихо.

— Остальным потребовались бы недели, чтобы перестать отдёргиваться, — произнёс наставник, не глядя на клановых, но явно для них, — а кто-то так и не перестаёт. — Он наконец повернулся к Сэту, и в его усталых глазах мелькнуло что-то, чего Сэт не сумел прочитать. — Тебя не нужно учить главному. Кто-то уже научил.

— И запомните ещё одно. — Синкай отвернулся к окну, за которым мерно текла Эвала, и голос его стал ещё тише, так что семеро невольно подались вперёд.