ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Экзамен целого курса оборвался на первом же кандидате, на слабейшем, и что проверяющий разглядел в той провальной попытке давно списанного мальчишки, Корч не понимал. Понимал он одно — холодок под лопатками не отпускал, будто он чудом не прошёл мимо того, чему в Академии давно отвыкли давать имя. Корч поёжился, сунул приказ в папку и тяжело поднялся к себе.

* * *

Выныривать из метаката — всё равно что заново родиться, только наизнанку: тебя выкручивает, протаскивает медленно сквозь какой-то зудящий жар, и держатся на ногах после этого не все. Сэт удержался, поморщился, и только; кое-как расправил плечи, выдавил из побелевших губ что-то отдалённо похожее на вежливую улыбку в сторону пустого визостекла — порядок есть порядок — и, не дожидаясь больше ничего, дал дёру к себе.

Боль он научился носить как вторую кожу, иначе на Пути Боли нельзя.

То тепло, тот уголёк на кромке сознания — почудилось, решил он, перегрузка, не более, на пятом-то кю чего только не привидится, когда тебя суют в симуляцию не по росту. Сэт сбросил последние ошмётки дополненной реальности, и мир стал прежним — облупленный коридор, гул вентиляции, чужие голоса за стеной, всё своё, привычное, безопасное. Незачёт он переживёт, это даже спокойнее — никто ничего от тебя не ждёт, и ты, стало быть, никого не подводишь.

По дороге к себе он уже прикидывал, как оно всё сложится дальше. Доучится оставшиеся месяцы, вытянет, может, на четвёртый кю, а может, и не вытянет, невелика разница, а потом куда-нибудь, где не спрашивают про клан и даны: таскать красную сталь на верфях или стоять на воротах склада, всё равно. Тихо и незаметно, по старой привычке. Такая жизнь не пугала его ни капли, пугало совсем другое — оно ныло в груди на манер старого ушиба и упрямо бубнило, что так нельзя, что он рождён не для того. Сэт придавил его, как давил всегда, мечтать — занятие для тех, у кого есть запас прочности, а у него отродясь никакого запаса не водилось.

К общему сбору он опоздал почти намеренно. Имена зачисленных в Академию объявляли вслух, при всех, — древняя традиция показательной похвалы, гордость школы. Раз в несколько лет кому-то из выпускников улыбалась удача, и тогда весь актовый зал гремел овациями, а директор сиял так, словно это его собственный сын прорвался наверх. Сэт встал в самых задних рядах, у двери, где сквозило из коридора и духота зала едва доставала, и думал только о том, как бы улизнуть раньше, чем начнут расходиться.

На сцене директор Па-вел — грузный, с цепким взглядом и нездоровой бледностью человека, который слишком много переживает

за чужих детей, — зачитывал список. Имена клановых. Съенто-Пачин. Наоке. Знакомые фамилии, за которыми стояли деньги и кровь поколений.