ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Против Сэта поставили старшего ученика Пути Силы — широкого, литого парня с гербом, чьё имя Сэт не запомнил, потому что запоминать было незачем, всё в этом парне было предсказуемо, как страница учебника, по которой его и натаскивали. Зал ждал, что приютского снесут одним ударом, и приютского, по совести, и правда стоило бы снести.

Сэт не стал толкаться. Толкаться было нечем — на Силе у него не было ни Унда нужной глубины, ни выучки, ничего. Он сделал то единственное, что велел Чджа — читал бьющего и не давал себя сломать. Силач шёл прямо, всем весом, привыкший, что перед его напором отступают. Сэт не отступал и не упирался — он смотрел, под глазами, как сила собирается у парня в плечах перед ударом, и за миг до удара уходил ровно настолько, чтобы напор прошёл вскользь, в пустоту, и литая туша по инерции проваливалась вперёд, теряя на долю мгновения опору, раз, другой. В ответ Сэт не бил, бить было нечем, всё равно пробить такого соперника не смог бы. Он просто не ломался и заставлял силу бить мимо, и зал, пришедший смотреть, как приютского снесут, понемногу замолкал, потому что приютского не сносило.

Кончилось тем, что силач, взбешённый тем, что не может достать тщедушного пятого кю, пошёл в последний, отчаянный замах — со

всей дури, забыв всякую школу, — и Сэт прочёл этот замах за два хода вперёд, как читал записи у Чджа, и ушёл, немного довернул корпус, помогая противнику достигнуть нужной траектории. Силач, не встретив тела, получив небольшой полу-толчок, грянулся на серый круг сам, своим же весом. Ударом это не было, победой — тем более. Но зал, ждавший разгрома, увидел вместо разгрома, как пятый кю с проклятого Пути не дал Силе себя сломать, устоял, — и не засмеялся.

Чджа на возвышении не шевельнулся. Но Сэту показалось — лишь показалось, — что куратор едва заметно склонил голову набок, той самой повадкой.

* * *

Стремительность была хуже.

На Стремительности догнать нельзя — Сэт знал это лучше многих, потому что три недели подряд не догонял Лиссу. Против него выпустили скоростника, и тот замелькал по кругу смазанными росчерками, гоняя приютского, как пастух овцу, осыпая лёгкими насмешливыми тычками — вот, мол, гляди, я везде, а ты нигде. Зал оживился — это было привычно, это было смешно, медлительного послушника Боли гоняет шустрая Стремительность, всё на своих местах.

Сэт не гонялся. Догонять было нельзя, Чджа велел ждать, и Сэт ждал, как научился ждать у воды. Он встал, почти не двигаясь, и перестал ловить смазанные росчерки глазами, которым за скоростником было не успеть, и стал смотреть тем, другим зрением, на течение силы. И в этом течении скоростник был не смазан вовсе, в нём ясно виделось, как сила сбегается к ногам перед каждым рывком, в какую раньше, куда он метнётся через миг.