Меня на Силе пришибут, на Стремительности затопчут, на Разуме засмеют, на Помощи… — он совсем сник, — на Помощи я даже не знаю, что делают. Меня же выгонят, да? Уклонишься — теряешь кю, а у меня и так последний. Куда мне ниже-то.
— Не выгонят, — сказал вдруг Сэт, сам не ожидав от себя, что заговорит. — На сквозных не выгоняют за то, что слабый. Выгоняют за то, что не вышел. Чджа объяснял. — Он помолчал, подбирая слова, потому что говорить вслух, да ещё чтобы утешить, он умел плохо. — Слабого, который прячется, презирают, а
слабого, который вышел, зная, что проиграет, и всё равно вышел, — такого не трогают. Я сам всю жизнь прятался, Лук, я это лучше тебя умею. И вот что скажу, спрятаться один раз легко, а потом всю жизнь прячешься, и тебя всё равно находят и бьют, потому что прячущегося бить безопаснее всего. А выйдешь раз — и в следующий уже не так страшно. Выйди. Проиграй стоя. Это, оказывается, тоже можно.
В F7 стало тихо по-другому — не от тревоги, а от того, что бывает, когда кто-то скажет вслух нужное. Лук поднял на Сэта глаза, веснушчатые, полные собачьей какой-то благодарности, и ничего не сказал, только кивнул и, кажется, впервые за вечер донёс ложку до рта.
Токей глянул на Сэта поверх стола долгим взглядом и хмыкнул:
— Глядите-ка. Приютский-то у нас речи говорить выучился. Месяц назад от тебя двух слов было не добиться, а теперь целителя поучаешь да Лука с того света вытаскиваешь. — В голосе его не было насмешки, была всё та же тихая, чистая радость за другого, что Сэт впервые разглядел у него после Чджа. — Это она тебя, что ли, разговорила? Наоке-то?
— Чджа, — сказал Сэт и, подумав, честно прибавил: — И она. Да и вы.
* * *
В ночь перед сквозными испытаниями Сэт не спал — не от страха, спать ему мешало не это.
Он лежал на узкой койке F7, слушал, как ровно дышит Токей, как капает где-то в коридоре старая труба, как далеко внизу ворочается Эвала, и думал обо всём разом. О Лиссе и её капкане, о Джеймсе, который копит и ждёт, о четырёх чужих Путях, на которых его выставят дураком, и о пятом, своём, где Чджа велел показать всё один раз, так, чтобы запомнили. И о словах Ледяного — про то, что у воды стоят и другие, и про то, что в нём поднимется то, чего он не звал.
Он поднял руку в темноте и посмотрел на ладонь — тем чутьём, что включалось само. И увидел, как всегда, тонкое течение под кожей, силу, бегущую по Ундам, по каналам меридианов, он видел это сколько себя помнил и сколько помнил — считал двумя своими уродствами вместе с огнём.






