ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но сегодня, в темноте, перед испытаниями, ему впервые пришло в голову не то, что он урод, а другое, тихое, от чего сделалось не по себе, а что, если это не уродство? Что, если Лисса права, и Чджа прав, и Судзу со своим цепким холодным любопытством права, — и то, чем он видит, и то, что в нём поднимается без зова, и есть его настоящее, единственное своё, выросшее в нём за тысячу бессонных ночей не зря?

Он не нашёл ответа. Он вообще редко находил ответы по ночам — ночь была для вопросов. Но впервые за восемнадцать лет вопрос этот не пугал его, а звал куда-то вперёд, в серый рассвет, на чужое поле, где завтра его выставят слабым, и где он, может быть, окажется не последним.

За стеной перестала капать труба, и в наступившей тишине Сэт услышал собственное сердце, ровное и спокойное, как метроном Лиссы, и под этот ровный счёт наконец уснул — впервые на своей памяти не прячась от завтрашнего дня, но и не торопя его.

Глава 9

«Кто не отворачивается от боли, тот рано или поздно увидит её устройство. А кто увидел устройство, тому уже не разучиться видеть».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Сквозные испытания развернули в Зале Восхождения — том самом, где присваивают ранги, — и уже по этому Сэт понял, что дело затевалось всерьёз, ведь на показ клановой удали не отвели бы зал, в котором кю и даны делаются официальными перед лицом всей Академии.

Трибуны были полны. Кураторы Путей сидели на возвышении, и Сэт, привычно вжавшись в дальний край скамьи для испытуемых, отыскал среди них знакомые лица: Синкая, профессора Боли, усталого и тихого, как всегда, Окабэ, куратора, что зачислил его, тот сидел у самого края, будто на отшибе, и веяло от него прохладой, как от воды, и Ледяного Чджа, чьё бесцветное лицо не выражало ровно ничего. Лиссу он отыскал среди клановых испытуемых — она стояла прямая, собранная, в цветах Наоке, и ни единым движением не показала, что знает его, как они и условились. И Джеймса тоже нашёл — тот сидел вполоборота, спокойный, заложив руки, и смотрел не на арену, а будто сквозь неё, и от этого взгляда Сэту делалось неуютнее, чем от целой трибуны.

Порядок испытаний был тот, что и предрекал Чджа, каждого послушника прогоняли по всем пяти Путям, ставя против него мастеров-кураторов или старших учеников, и ждали не победы, ждали, как испытуемый держится на чужой земле. Сэта вызвали в середине, когда зал уже устал и заскучал. По рядам, едва назвали его имя и Путь, пробежал тот нехороший шепоток с нервным смешком, каким народ всегда встречал Путь Боли, — проклятый Путь, пятый кю, приютский, чего на него и смотреть.

* * *

Сила была первой, и была она ровно такой, как сулил Ледяной.