— Да, мне почему-то так захотелось, и понравилась мысль, что я могу наконец-то сама принять важные для меня решения, например, дать имя дочери, не смотря на чужое мнение, — ответила она и протянула уснувшего ребёнка Марфе.
— Вам нужно молоко, оставшееся, из груди убрать, ваше высочество, чтобы не распухла она и не загноилась, — вздохнула служанка. — Я покажу, как это делается, — и она бросила недовольный взгляд на Северюгина.
Павел слегка покраснел, поклонился и вышел из спальни Александры Павловны, прикрыв дверь. В коридоре его встретил Талейран с кислой миной на лице.
— Что вам сказала её высочество? — спросил он довольно резко.
— Она хочет выезжать как можно быстрее, — ответил ровно Северюгин, глядя на всесильного министра. — Вы очень помогли её высочеству, и она ценит это, но, господин Талейран, вы можете отправляться обратно в Париж.
— С вашего позволения, я буду сопровождать её высочество до Москвы, — немного подумав, ответил Талейран. — Чтобы подставить ей дружеское плечо при такой потребности. Мне нужно вернуть Бодевика в Париж, и я не уверен, что его величество Александр не найдёт слов, чтобы уговорить его остаться. А его величество Наполеон мне этого никогда не простит.
— Конечно, я так и предположил, — Северюгин сладко улыбнулся, раскланялся со старым лисом и быстро направился в свою комнату. Необходимость искать кормилицу отпала сама собой, значит, нужно готовиться к отъезду. И прежде всего послать курьера с письмом Строганову. Нужно доложить, что Александра Павловна разрешилась от бремени и что приедут они в Москву не одни, а в очень интересной компании.
* * *
— Ну вот мы и в Тифлисе, — воскликнул Толстой, выглядывая в окно. — Посмотрите, Андрей Васильевич, какая живописная дикость!
Глинский метнул на него быстрый взгляд и принялся рассматривать места, мимо которых они проезжали. Он не мог понять, что чувствует, глядя на открывшиеся перед ним виды. Всё здесь было слишком чужеродным, слишком не похожим на Петербург.
Глядя на хаотическое нагромождение построек на склонах гор, Глинский прислушался к ощущениям, вызываемым у него открывшейся картиной. После стройных проспектов Петербурга этот беспорядок казался живописным, но слишком непривычным. Древняя крепость Нарикала возвышалась невдалеке, словно огромный каменный орёл, вцепившийся когтями в скалистый склон Сололакского хребта. Древние башни, почерневшие от времени, взирали на долину тысячелетними глазами, помня и персов, и арабов, и турок. Под их сенью теснились кварталы, спускавшиеся к реке террасами, образуя у подножья подобие огромного муравейника, где кипела непонятная жизнь.
Они въехали в Авлабар — армянский квартал, где над узкими улочками нависали резные балконы, а по узким улочкам сновало много людей в странных нарядах.






